Искренне не понимаю, как она живет в том графике, где приходится просыпаться каждое утро в шесть часов, потому что я к половине седьмого с огромным трудом разлепляю глаза. Почти не спал ночью, много думал обо всем, что мы обсудили с Яной, отчего пробуждение показалось еще более сложным.
Она обмолвилась пару раз в разговоре, что бегает по утрам, чтобы успокаивать нервы, и единственный раз, когда пробежки пропускала, была Валенсия. В ту же минуту я молча поставил себе будильник на утро, потому что если пробежка для нее все-таки что-то неприятное, то я хочу быть рядом с ней и забирать все негативные эмоции себе. Потому что ей негатива в жизни уж точно хватает.
Яна – тот человек, для которого мне хочется быть лучше. Я вообще проанализировал всю свою жизнь и понял, что она в целом всегда была единственным таким человеком. Что в мои пять, что в двенадцать, что сейчас, когда мне двадцать восемь. То ли я всю жизнь ее любил точно как сейчас, то ли она просто особенная, не знаю. Но я и правда чувствую, что с легкостью могу ради нее горы свернуть. А если с легкостью не выйдет – готов прилагать столько усилий, сколько потребуется.
И встать в шесть тридцать – подвиг тот еще, честно признаться. Как зомби бреду умываться, но даже ледяная вода особо не спасает. Одеваюсь и выхожу, знаю, что тянуть нельзя, так как она уже бегает. Хорошо, что живу рядом, до парка совсем недалеко.
Тут симпатично, кстати, я в первый день заметил, пока осматривался и прогуливался тут. Иду сразу к тропинке для спортсменов, тоже стараюсь размяться, проснуться и ожить хоть на пару процентов. Я прохожу совсем немного, когда замечаю ее красивый силуэт в спортивной форме, а рядом с ней… Это Марк? Тот самый мужик из вчерашнего парка у ее работы, который спрашивал у меня про цветы. Это он? Вряд ли какой-то незнакомый мужик просто подошел познакомиться, таких совпадений просто не бывает.
Просыпаюсь сразу же, иду к ним. Яна меня не видит, потому что я сзади нее, а предполагаемый Марк, кажется, вообще ни черта, кроме Царевой, не замечает. В его глазах столько дерьма, что даже мне не по себе. Каково же тогда ей?
Подхожу и слышу обрывки фраз: они говорят достаточно громко. Она просит его отвалить от нее, и я понимаю, что мои догадки были точно верны: передо мной бывший, тот самый, руки которого мне хочется переломать так, чтобы ни один хирург не собрал.
– Нет, Марк. Найди себе другую дурочку, а лучше не порть никому жизнь и просто… в общем, оставь меня в покое. По-хорошему, – говорит моя сильная девочка, когда я оказываюсь совсем рядом.
– А не то что? – Он ухмыляется совсем не здорово, ему нужно в больничку, причем срочно, и долго-долго лечить голову.
– А не то говорить буду я, – отодвигаю Яну чуть в сторону и быстро касаюсь ее пальцев своими, пытаясь приободрить. Слышу шумный выдох и понимаю, в каком сильном напряжении она была все это время. Она боится его, это логично, после всего-то… И от этого злость внутри меня растет только сильнее. Но на душе тепло от того, что рядом со мной она расслабляется. Значит, я заслужил доверие, раз рядом со мной ей не страшно. Это хорошо. Я хочу, чтобы ей было комфортно.
– А… – хмыкает он, – ты? Ты кто такой?
– Тот, кто не разрешает тебе больше к ней подходить. Проваливай, я серьезно, и если еще раз…
– Слушай, – внезапно меняет он тон. Пытается показать свое превосходство, но мне на него с высокой колокольни плевать, если уж совсем честно, – это ты притащился сюда и позарился на мое! А когда мое трогают, я не люблю.
Он скалит зубы, и я точно вижу в глазах каплю сумасшествия.
– Она человек, а не вещь, – говорю спокойно. Как бы мне ни хотелось решить вопрос кулаками прямо сейчас – мы вообще не в лучшем месте. Вокруг куча людей, есть даже дети (какого черта они вообще гуляют в такую рань?), мы в красивом парке, где кругом растут цветы, даже солнце так палит, что драться просто совести не хватает. Да и Яна и без того напугана, ей сейчас не до разборок. – И принадлежит она только себе. А с тобой быть не хочет. Поэтому, все еще прошу по-хорошему, не подходи к ней никогда больше, если хочешь вообще сохранить возможность ходить.
Не знаю почему, но он вдруг отступает. Вряд ли я выгляжу настолько грозным с заспанными глазами, наверняка со следом от подушки на щеке и в футбольных шортах. Но он реально отходит и даже поднимает руки, вроде жеста «сдаюсь». Не верю ему ни на грамм, но сейчас беру Яну за руку и увожу от него подальше. Нечего ей больше пересекаться с ним, ее колотит.
Пытаюсь унять ее дрожь, сжимаю пальцы. Веду дальше по дорожке, она молчит. Он нанес ей самую настоящую психологическую травму, и, когда стоит ее отпустить, чтобы она излечилась, он каждый день продолжает ее добивать.
Я с ним разберусь.
Просто не на ее глазах.
– Мы куда? – шепчет тихо, словно отмирая.
– Мы? Бегать, – улыбаюсь, пытаясь зарядить ее позитивом. – Мы же бегать вышли. Будем бегать, да? Ты говорила, это помогает тебе справиться с тревожностью. Самое время, Кареглазка. Прибавляй скорость.
