– Да ладно, мам… – неуверенно вставил Леха.
– Ничего, мы и без него справимся, правда! – Тетя Женя опять заплакала, посмотрела на нас. – Эх, дети вы, дети, сироты вы… При живых родителях… – Посмотрела на меня и осеклась: – Ну, я образно… Вот такие вот папы. Да. Вот такие. Ничего. Как-нибудь. Я работаю, не пропадем… Леха в институт поступит, я верю, если надо – репетиторов найму, я с этого козла деньги-то вытрясу на ребенка… Пусть только попробует заартачиться! Я ему такое «Ну, погоди!» устрою с его «зайкой»… Без продыху он на Новый год, видите ли! Меня – к подруге, а сам – с зайкой своей отмечал, оказывается!
Тетя Женя все плакала и все говорила, говорила и плакала, опять вспоминала, как училась в школе, про Чеснокова-красавчика, про жадного Сорокина.
– Вот такие вот мужики. Что в детстве, что потом. Не бессердечные, так жадные. Не жадные, так пьяницы. Не пьяницы, так… с «зайками» своими от живых жен гуляют… Не-на-ви-жу!
– Мам, ты ложись потихоньку, может? – опять вставил Леха.
– Да уж куда мне, дуре старой, самой понять, что мне делать? – крикнула тетя Женя. – Все только командуют! На работе – директор да завуч, дома – этот козел да родной сын… «Ложись!» Сама знаю, что мне делать! Сами ложитесь!
– Ну как же мы… когда ты… – пробормотал Леха.
И мы еще долго сидели втроем на кухне, тетя Женя то плакала, то снова пила корвалол, то начинала рассказывать, как все у нее, тогда, в школе, было хорошо, и зачем она вообще уехала в эту Москву с этим козлом? Жила бы сейчас там, на маленькой родной станции, и с Верой бы виделась постоянно… Но тогда бы и Леха не родился… И она снова принималась плакать и гладить то Леху, то меня по головам.
– Детки, детки… Мальчишки… Что ж эти мужики делают… С вами… С нами… С нашей жизнью со всей! Что ж они…
Наконец она замолчала, снова уронив голову на руки. Мы с Лехой переглянулись. Леха осторожно тронул ее за руку:
– Мам.
Тетя Женя не отвечала.
– Ма-ам!
– А?! – Тетя Женя испуганно подняла голову.
– Пойдем, ляжешь…
Тетя Женя секунду тупо смотрела на нас, потом, видно, все вспомнила – и снова залилась слезами.
Наконец мы уложили ее и вернулись в Лехину комнату.
Легли.
Леха молчал.
Я тоже.
– Спишь? – спросил Леха.
– Не-а, – ответил я.
– Понятно…
Больше Леха ничего не сказал.
И я ничего.
Я думал, что теперь не усну до утра, но как-то неожиданно вдруг уснул. И мне приснилась зима, и две девчонки – маленькая моя мама и маленькая тетя Женя, как они идут по нашей улице, у станции, и болтают о чем-то и смеются. А вокруг них чайки кричат. И летают бабочки. И Игорь Яковлевич с зайкой – с реальной зайчихой в розовой шубке идет по станции, на поводке ее ведет… И Леха с Юлей тут же стоят. Он ее обнимает. А вокруг снег. И летят снежинки. И Лайк тут же носится. И я с ним.
И все мы – такие родные и такие несчастные, такие… А потом останавливается поезд, и на перрон выходит девочка. И идет, идет мимо всех нас, смотрит на всех, тоже так по-родному и так печально, смотрит своими продолговатыми черными глазами, и уходит, уходит, уходит, растворяется в зиме…
Все утро тетя Женя лежала и плакала.
Леха тоже был сам не свой.
И я был сам не свой от всего этого и не знал, что говорить и что делать.
Вышел из подъезда, позвонил маме. Рассказал. Она, конечно, сразу запричитала, потом сказала: «Возвращайся, что тебе там делать, тем более теперь? Там не до тебя!» Я и сам понимал, что не до меня. Но как вернуться? Такси, что ли, заказывать? Это дорого. Взять билет до станции? Если только на автобус, поезда же у нас почти не останавливаются… Но я не знал, где брать билеты на автобус до нашей станции и где вообще та автобусная станция, и никак не мог разобраться в этих бесконечных вокзалах и станциях, машинах да автобусах…
Надо было спрашивать у тети Жени или у Лехи. А им не до меня… С другой стороны, зачем я им нужен? Я и раньше-то не очень им нужен был, а уж теперь…
Но мне очень не хотелось подниматься в квартиру, где плакала тетя Женя и метался то по комнатам, то по кухне растерянный Леха.
Я сидел на скамейке у подъезда, смотрел на деревья, на детскую площадку напротив, там играли дети, много детей… Они бегали, визжали, смеялись и плакали, скатывались с горок, катались на карусели… Я смотрел на них и думал: ни горя у вас, ни печали. То есть горе есть, конечно, раз плачете иногда, но это такие все мелкие неприятности… Упали, например, или игрушку кто-нибудь отобрал. Или об горку лбом треснулись. Или мама отругала, что убежали от нее. А в мире на самом деле столько горя и несчастий…
Вот у тети Жени, например. И у Лехи.
Да и у Игоря Яковлевича этого. Тоже, небось, несладко. Сидит, небось, у своей «зайки», обалдевший, и она там тоже обалдевшая: что с ним делать? Хотя, может, она и так мечтала, чтоб он от тети Жени к ней ушел. Я ж эту «зайку» не знаю…
И вообще – куда ни посмотришь, такой прямо мир печальный… И почему людям не живется спокойно? Зачем они мучают друг друга?
А у этих детей, которые сейчас на площадке, – это все такие мелкие горести по сравнению…