А на площадке напротив играли дети, катались на каруселях, катились с горки, и смеялись, и визжали, и ревели…
А Юля плакала.
А вокруг были высокие зеленые деревья.
А где-то там, на нашей с мамой станции, ехали поезда туда-сюда, и голос из громкоговорителя объявлял их… И Лайк лежал головой на лапах… И у мамы болело сердце… И где-то там, может быть, снова остановился на станции поезд, и девочка, моя девочка, вышла на перрон, и, может, искала меня вдалеке своими продолговатыми черными глазами, и поправляла короткую черную стрижку, убирая волосы с глаз…
Но Юля плакала, и я утешал.
Она подняла лицо, мокрые голубые глаза, чтобы что-то спросить, или сказать, не знаю…
Но я обнял ее почему-то.
И она обняла.
И наши губы чуть соприкоснулись.
А из подъезда вышел Леха – и увидел.
Мы с Юлей отскочили друг от друга.
Леха застыл у подъезда. Как был, с рисовальной папкой через плечо.
Юля, вся красная, стояла с опущенной головой.
Я, наверное, тоже был весь красный. Но голову старался не опускать. Старался как-то держаться. И так очень глупо получилось, так еще и голову, что ли, опустить? Типа я боюсь Леху или мне стыдно перед ним? Да ну. Хотя, конечно, и боялся, и стыдно было. Леха мне ничего плохого не сделал, а я вот так с его Юлей… Но я же не виноват! Она сама призналась мне в любви, и сама заплакала, и почти заставила ее утешать! И что я мог сделать? Я не такой спокойный и равнодушный, как Леха, не мог я просто отвернуться и не утешать! А там уж – как вышло, так вышло…
Леха наконец подошел. Смотрел на меня зло и тоскливо.
Я молчал. Нет, все-таки не выдержал я и тоже голову опустил.
– Там мать плачет из-за отца. Я ее корвалолом отпаиваю, – тихо сказал Леха. – А вы тут…
– Леша, извини, пожалуйста, это случайно получилось, ничего не было! – стала тараторить Юля, обнимая Леху.
– Так получилось или ничего не было? – насмешливо и горько спросил Леха.
– Не было, не было! – причитала Юля и снова расплакалась.
Тьфу ты!
– Было или не было? – Леха посмотрел на меня в упор.
– Ну… – протянул я.
– Что вы из меня дурака делаете? – Леха оттолкнул Юлю так, что та пошатнулась. – Пошли вы оба… Пошли вы все…
Леха прошел мимо нас, сильно толкнув меня плечом, отправился на детскую площадку. Сел там на карусель и стал, отталкиваясь ногами, кататься с малышней.
Мы с Юлей смотрели, как он катается.
Юля тихонько подошла ко мне, прошептала:
– Извини…
– За что? – прошептал я в ответ, стараясь не смотреть на нее, а смотреть на Леху.
– За все…
Леха тем временем достал из папки бумагу и карандаш и, не останавливая карусель, стал рисовать что-то. Рисовал быстро, размашисто, яростно стирал – и опять рисовал и рисовал… Потом остановился. Малыши переглянулись, слезли с карусели, сгрудились вокруг него, молча стояли – смотрели, как Леха рисует…
– Даже сейчас, посмотри, – тихо говорила Юля. – Он, видите ли, рисует… Ему плевать на меня и на всех на самом деле…
– Юль, а зачем ты… – неуверенно начал я, – зачем ты сказала ему, что ничего не было?
– Испугалась, – тихо ответила Юля. – А ты разве нет?
– Я нет, – соврал я. И тут же поправил сам себя, эх, не умею я врать! – Ну, немного. От неожиданности. Я ж не знал, как он отреагирует. Вдруг бы драться стал.
«А я не умею», – чуть не добавил я. Но осекся.
Я правда не умею драться. Совсем. И не понимаю, как это делать. Ну, то есть понятно, что надо уметь. Тем более я ж парень. Я и во дворе поэтому, может, почти не гуляю, только с Витей Свешниковым, потому что он спокойный… Потому что – бывают же драки. Периодически. И как в них участвовать? Ну, понятно, можно пойти в какую-нибудь секцию борьбы… Но это настолько не мое! Я вообще не понимаю, как прикасаться к чужому человеку, а тут еще и бить его… Ну, то есть к Юле я прикоснулся, конечно, но там так получилось. Надо было успокоить. Там как-то само вышло. И я ж не бил ее… А драться… Тем более с Лехой…
Леха дорисовал, встал с карусели, показал рисунок малышам, те заохали, зааплодировали… Леха гордо подошел к нам, показал рисунок – это был Юлин портрет, очень красивый, правда! Мне даже немного завидно стало, что у него так здорово получилось. Или это от злости у него?
Мы с Юлей отошли подальше на всякий случай.
– Видите? – спросил Леха.
– Да, видим, очень красиво, – как можно миролюбивей сказал я.
– А теперь – смотрите! Раз, два, три! – И Леха на наших глазах разорвал Юлин портрет. – Вот так! Поняли?
Леха бросил портрет на землю и стал топтать его ногами.
– Вот так! Вот!
Юля от неожиданности и обиды, наверное, – снова заплакала.
Я стоял неподвижно.
Я понимал, что надо что-то сказать, сделать. Например, крикнуть Лехе:
– Ты что? Портрет-то при чем?
Или:
– Да что ты дурака валяешь? Как маленький!
Или:
– Да я тебе!.. – И стукнуть его.
В общем, вариантов было много, но я стоял и молчал. Вот еще за что себя ненавижу – когда надо что-то делать, застываю как истукан!
Леха дотоптал Юлин портрет и сказал:
– А теперь я уничтожу еще один портретик…
– Какой? – спросила, рыдая, Юля.