– Он молчаливый, потому что равнодушный! Понимаешь? А в тебе искра горит внутри, вот как в лампе, знаешь? Когда лампа вроде стоит себе и стоит незаметно, а в ней внутри свеча, и она горит, горит, все сильней и сильней, и все эту свечу наконец замечают, и лампу тоже! Понимаешь?
– А вокруг лампы – бабочки… – сказал я.
– Ну да, бабочки! – воскликнула Юля. Она раскраснелась совсем – то ли от стеснения, то ли от волнения, то ли от всего вместе. – Ты нарисовал портрет, но не стал его показывать, хвастаться! Правильно!
– Да он просто не получился, – неуверенно возразил я.
– А таланту всегда кажется, что не получается! Это признак таланта! Он всегда в поиске, всегда ищет… Ты ведь, наверное, и стихи пишешь? Ну? Пишешь, я угадала?
Хм. А как она угадала, интересно? Но вряд ли это можно назвать стихами… Я их, конечно, перепечатал в телефон на всякий случай… Но все-таки вряд ли…
– Почитай мне свои стихи! – попросила Юля. – Ну, не стесняйся!
Я замялся. Стихи-то посвящены той девочке с перрона. Обидится еще… А главное – я не мог понять, нравится ли мне Юля? И если нравится, то как быть с Лехой? Он же неплохой человек, что бы Юля про него ни говорила… А придется с ним ругаться… Еще и драться, может… А я драться-то и не умею. Да и вообще, мало им с тетей Женей проблем, еще и я теперь до кучи…
– И отца у тебя нет, – продолжала Юля. – Это тоже так тяжело, но ты справляешься, я вижу. У тебя нет такого отца, как Игорь Яковлевич, у которого сын на всем готовеньком всегда… Вообще никакого нет, и поэтому тебе самому уже сейчас приходится быть мужчиной, главой семьи!
– Ну да, отца нет… – согласился я.
– Извини, извини! – снова подскочила Юля. – Светлая ему память… Ну почитай, не стесняйся. Ведь пишешь?
– Ну да, – решился я.
– Давай!
Я покосился на снова севшую близко Юлю, достал телефон, нашел в «Заметках» стихи… И медленно, неуверенно стал читать:
Юля слушала, опустив голову. На последних строчках снова встала и тихо спросила:
– Извини… Это – кому?
– Да так, – замялся я.
– Понятно…
Она опустилась на корточки и заплакала.
Тьфу ты, думаю! Что ж такое! Там тетя Женя плачет, тут – Юля. Женщины!!
– Родителям на меня наплевать, всем наплевать, – причитала Юля. – И тебе тоже… А я, дура…
– Ты не дура! – заверил я и тоже опустился к ней, на корточки. – Просто… ну да… Родители разные бывают… Вот у меня друг, Витя Свешников, у него мама знаешь как на него орет? Витя даже убежать от нее хочет в другой город к отцу. А у Лехи папа вон какой грубый, и вообще изменил, и ушел! А у меня вообще папа умер… Редко когда кому с родителями везет, но что поделаешь, родителей не выбирают… – бормотал я.
– Ага, – кивала Юля, заливаясь слезами, – не выбирают… Никого не выбирают… И родителей, и в кого влюбляешься – не выбираешь… – Она все плакала. Но она тихо плакала. Не рыдала, как тетя Женя. Просто хлюпала носом, и большие слезы катились по щекам. – Целыми днями на пианино, все хочу им доказать, что – могу… А им все равно все не так… «Слабо, слабо, ленишься…» Да как еще заниматься, чтоб они не думали, что я ленюсь?!
– А к Лехе они как относятся? – осторожно спросил я.
– О, его они обожают! Как же, мальчик-мажор, богатенький, пригодится! Была б их воля – завтра бы уже поженили нас! А мне не нужен – ни он, ни они… Никто… кроме… – Она косилась на меня голубым глазом и плакала.
– Юль, все хорошо…
– Да чего хорошего? Вот и у тебя какая-то девочка на перроне… Никому я не нужна, никому…
Я стал гладить ее по белым волосам, гладить и немножко запускать ногти, правда, ногтей у меня нет почти, я их сгрызаю… Но все-таки. Подумал: если мне так приятно, когда гладят ногтями, может, и ей будет приятно, и она успокоится?
Но она плакала все сильней и клонила белую голову ко мне.
Она клонила голову, а я думал: люблю, не люблю? Та, которая на перроне, ее ведь больше никогда не будет, а Юля – здесь, рядом, совсем близко… Но – а как же Леха? И потом – я-то уеду, а Юля останется! И как это все вообще…
Но она плакала, и я утешал…