Гостиная бабушки с дедушкой. Их пожитки — диван в патриотичную шотландскую клетку, круглый ковер из лоскутков, семейные фотографии в рамочках, любовно расставленные на незамысловатой мебели, — канули в лету. Мебель увезли и продали с торгов, фотографии и дорогие сердцу безделушки бережно упаковали в коробки и спрятали на чердаке у тети А. Без вещей комната выглядела голой. Стены по-прежнему украшали яркие цветастые обои, над камином призрачно белело пятно — след от висевшего здесь пасторального пейзажа. Теперь вместо крошечных фермеров, которые пашут поле рядом с мирно пасущимися крошечными овцами, кто-то вывел желтые каракули краской из аэрозольного баллончика.
Я затаила дыхание, прислушалась. Никаких признаков жизни…
— Лани?
Ни звука, даже половица не скрипнула.
— Лани? — позвала я еще раз.
Несмотря на полную тишину, я не желала сдаваться. В груди настойчиво пульсировало знакомое чувство — сестра во мне нуждается. Я перешла из гостиной в столовую; здесь полосатые обои были изрисованы граффити, а на истлевшем ковре валялись смятые банки из-под пива. Без огромного обеденного стола, который дедушка собрал сам и который давно поселился в столовой у тети, комната выглядела гораздо меньше, чем мне помнилось. Я переместилась в кухню, по пути заглянула в кладовую: ничего, лишь пустые полки да вороватый топоток мышиных лап. Застыв на облезлом линолеуме, я закрыла глаза и мысленно увидела, как помогаю бабушке вмешивать свежую чернику в тесто для блинов, как вместе с сестрой нарезаю лимоны для лимонада. Я почти ощущала запах сахара и фруктов — но то был лишь мираж. По пути к лестнице на второй этаж я задержалась у окна и посмотрела наружу.
Из-за облака вышла луна, осветив участок между домом и амбаром. И в этом свете блеснул черный бок внедорожника моей сестры. Машина была брошена перед амбаром, распахнутая дверь последнего зияла, точно пасть спящего чудовища.
Замок на задней двери заело, и в спешке я его чуть не сломала. Я бежала к амбару, и о моем прибытии возвещал громкий барабанный стук сердца.
Безбрежная, непроглядная тьма внутри остановила меня на пороге. Заморгав, я включила фонарик на мобильном телефоне, и слабый луч света выхватил туманные столбы пыли да смутные очертания старой сельскохозяйственной техники.
— Лани? — позвала я. — Ты здесь?
Ответа не было, однако меня не покидала уверенность — сестра внутри, в амбаре.
Наконец ухо уловило звук. Тихий шорох, совсем слабый, я едва его не пропустила.
Я вошла внутрь и крикнула вновь:
— Лани! Я знаю, ты здесь!
До чего оглушительная тишина… Неужели шорох померещился?
— Я не уйду, пока тебя не увижу!
Вверху скрипнуло, я запрокинула голову, прищурилась в темноту. Глаза медленно привыкали к отсутствию света, постепенно начинали видеть. Какое-то движение под потолком, на галерее. Сеновал. Я направила телефон туда, но слабый луч не дотянулся. В кромешной тьме кто-то едва слышно мычал — я с изумлением узнала детскую песенку «Братец Джон».
— Лани! — взмолилась я. — Спускайся. Я знаю, ты здесь.
Темноту прорезал луч света сверху. Сестра шагнула к краю сеновала, зажав фонарь подбородком. Свет отбрасывал длинные тени на ее бледное лицо, превращал в страшную пародию на Лани.
— Да, здесь.
— Что ты там делаешь? — крикнула я, боясь услышать ответ.
— Помнишь, однажды мы с тобой играли, и на нас спикировала летучая мышь?
Я кивнула. Нам было по восемь лет — переходный возраст, когда еще хочется играть понарошку, но уже просыпается тяга к приключениям. Мы набили рюкзаки куклами и розовыми пластмассовыми чашечками и взобрались по крутой лестнице на сеновал, решив устроить чаепитие на тюках с сеном. Я не дружила с высотой и потому всегда боялась сеновала — даже до того, как на нас спикировала летучая мышь. Она задела мои волосы; кожистые крылья рассекли воздух, и по спине у меня побежали мурашки. Я в ужасе завизжала, съежилась, прикрыв голову руками. А сестра осталась спокойной. Лани права — в нашей паре она была смельчаком.
— Да, — вновь кивнула я. — Папа сказал, что мышь хотела выпить чаю.
— Помнишь, дедушка прибежал с метлой нас спасать, залез сюда и начал размахивать этой штукой? А бабушка стояла внизу и кричала ему — осторожно, не то упадешь и сломаешь шею?
— Помню.
— Тебе не кажется смешным, что люди настолько озабочены своей смертностью? Дедушка не упал и не сломал шею. Он не умер в тот день, зато умер через пять лет. Разве эти пять лет что-то изменили, по большому счету? Еще несколько сборов урожая, еще несколько рождественских праздников. Потом — бац! И какой-то пьяный подросток стирает тебя с лица земли.
— Пять лет — долгий срок, Лани. А жизнь бесценна.
— Разве? Даже если ты не делаешь в жизни ничего хорошего? Не меняешь мир к лучшему, не приносишь никакой мало-мальской пользы, а только разрушаешь чужое счастье?
— Лани, спускайся. Мне будет гораздо удобнее рассуждать на экзистенциальные темы, когда ты окажешься на твердой земле.
Она отбросила фонарик, лицо вновь погрузилось во тьму.
— Прости, сестренка. Я не спущусь. Во всяком случае, по лестнице.
