Ты, тобою, о тебе полностью

Старухи продолжали молчать, а Ты, посидев некоторое время молча, стала рассказывать мне шепотом — да так тихо, что я едва слышал — как вы с бабушкой ходили однажды "по клубнику", как палило солнце и кусали пауты, а клубники на лугах было столько, что, когда пасшаяся там серая лошадь валялась в траве, бока у нее становились красными, как кровь, и как вы прятались от объездчика, который отбирал корзины, и бабушка рассказывала Тебе, как собирала здесь ягоду, когда еще сама была девчонкой… Ты так запомнила все, что пересказывала бабушкины рассказы с ее интонациями, а я, слушая Тебя, думал о том, что, наверное, именно так, через детскую память, и передаются тысячи лет из уст в уста сказки, песни и поверья.

Никто больше не приходил. Старухи напротив были неподвижны и немы, словно вырезанные из темного дерева. Однако за портьерами шла своя жизнь: шаркали подошвы и тихо переговаривались. Я вслушался: говорила, главным образом, Клавдия, причем — тоном сварливым и беспокойным; мужской голос — Петра, наверное, — бубнил что-то в оправдание. Ты тоже слышала и хмурилась. Я шепнул Тебе: "Пойду, узнаю — может, требуется какая помощь?" — и, сделав Тебе знак остаться, вышел.

Клавдия сердилась недаром — у них было полно проблем: кто-то обещал привезти мясо для поминок и не везет; обещали привезти надгробие — тоже не везут; обещали выкопать могилу — никто не копает… Клавдия грызла Петра, чтобы шел и занимался всем сразу, а тот, кажется, еще пьяней, чем давеча, бормотал, что раз обещали — значит, сделают, отчего Клавдия сердилась еще сильней.

— Знаете что? Дайте лопату, я пойду копать могилу, — предложил я.

— Да вы что — вы же родственник! Вы же только что приехали! — в один голос запротестовали Петр вместе с Клавдией.

— Ничего страшного, — заверил я их, тут же, при них, снял пиджак и галстук и потребовал лопату.

— Нам потом стыдно будет людям в глаза смотреть! — пытались они меня отговорить, но я продолжал требовать лопату.

На шум явилась Ты, быстро разобралась в их проблемах, и мы с Тобой решительно предложили им свои услуги: я, в самом деле, взяв в помощь парней, что слоняются и курят на крыльце, пойду копать могилу, а Ты, захватив Петра, отправишься к директору, который нас привез — чтобы помог. На том и порешили; Ты вместе с Петром пошла в контору, а мы, взяв лопаты, отправились на кладбище; к нам был прикомандирован еще последыш Петра и Клавдии, подросток Паша, и выдан на всякий случай лист бумаги с нарисованной схемой кладбища и — крестиком на месте будущей могилы.

Однако на кладбище все оказалось не так, как на рисунке; мы долго искали место, обозначенное крестиком, бродя меж могил и споря.

И вот уже воткнута в дерн первая лопата… Но и тут все оказалось непросто; кладбище располагалось на южном склоне холма; глина с примесью щебня, что началась сразу под слоем чернозема, была сухой и твердой; копать такую — не подарок; на моих интеллигентских ладонях тотчас вздулись позорные водянки, а Твои двоюродные братцы, поскольку в неизбывной печали по бабушке пили, видно, уже два дня подряд — через четверть часа выдохлись: истекали потом и еле двигали руками, хотя, скинув рубахи, и предъявили добротную мускулатуру. Снарядили Павлика домой, чтобы принес верхонки и питьевую воду.

Паши не было долго, но — принес, наконец, и верхонки, и воду, а заодно и сумку съестного, в которой что-то подозрительно звякало.

Кроме огурцов, помидор и вороха пирогов, мы обнаружили там еще бутылку водки. Это был уже перебор. Я приказал Паше нести ее обратно, однако братья смотрели на меня так укоризненно, что проняли до глубины души, и: будь что будет! — я махнул на все рукой:

— Ладно, давайте примем по чуть-чуть для бодрости.

Братья одобрительно закивали.

— Как там дела? — между тем спросил я у Павлика. — Памятник готов?

— Папа говорит, что тетя Надя поставила всех в конторе на уши; директор уже дал команду, делают, — ответил Паша.

Хорошо… При этом — странно! — как только мы перекусили и выпили, глина и в самом деле показалась легче, так что могила, хоть и неспешно, но уходила вглубь, и братья уже не выглядели столь сурово-печальными — даже начали шутить, насколько позволяло шутить место, и работа подавалась споро… А когда осталось углубиться всего на два штыка, пришла, наконец, подмога — те самые мужики с лопатами, которых ждали с утра. Долго же они шли! Но пришли. Так что мы сразу послали Пашу с вестью: "Готово!"

* * *

И только выкопали и сели отдохнуть — а тут еще солнце, перевалив за полдень, стало печь совсем нещадно — едут.

Между последними домами и кладбищем — большой, выщипанный коровами зеленый выгон, и — никакой дороги. И на этот выгон медленно выкатился грузовик с опущенными бортами. В кузове его, покрытом ковром, стоял гроб и сидели несколько женщин, и среди них — Ты; а вслед за машиной валила пешая процессия, тут же рассыпавшись по выгону беспорядочной толпой — словно на гулянье. Толпа была большая. "Ничего себе! — еще подумал я. — Неужели все село собралось?"