Над ее головой колебалось число 95. Бабушка меня пока не заметила и только с нежностью перелистнула страницу. Я же стоял, не в силах оторвать глаз от зловещего знака.
— Молодой человек, извините…
Это медсестра принесла ужин, и я тут же уступил дорогу, сбегая вон.
Я присел в пустой комнате отдыха и повесил голову. Конечно, я знал, что однажды этот день придет. Бабушка вообще прожила уже намного дольше, чем ей обещали врачи. Но все-таки я надеялся, что успею умереть раньше. Ну почему именно теперь? Зачем я увидел? Зачем? Зачем?..
По щекам покатились слезы. Бабушке осталось чуть больше трех месяцев. Меня к тому времени уже не будет. Лучше бы я не знал. Я бы предпочел умереть, уверенный, что бабушка еще поживет. Сколько я ни стирал слезы, все время натекали новые.
— Ты в порядке? Вот, возьми, — вдруг обратились ко мне мягким голосом.
Я поднял глаза и обнаружил перед собой бледную девушку с числом 15 над головой, она заботливо протягивала мне голубой платок. Под мышкой девушка держала альбом.
— Все хорошо. Не обращай внимания.
Платок я не взял и отвернулся. Девушка присела рядом. От нее пахло цветами.
— Тогда почему ты плачешь? — спросила она, как будто успокаивала ребенка.
— Просто, — буркнул я, не удостаивая ее взглядом. Больше всего мне хотелось побыть в одиночестве.
— Понятно. — Девушка раскрыла альбом на чистой странице, вытащила из пенала с разноцветными карандашами простой и начала что-то набрасывать.
— Извини, но если ты рисовать собралась, то, может, лучше за столом?
— Мне и здесь хорошо. Хотя, если я мешаю, то, конечно, уйду.
— Да нет, нормально…
Она осталась, а я опять повесил голову. Комната отдыха погрузилась в молчание, и только еле слышно шелестел по бумаге карандаш.
Несколько минут спустя я все же выпрямился и взглянул, что у нее получается. Рисовала она намного лучше, чем я ожидал.
— Что это за цветы? — неожиданно для самого себя спросил я.
Девушка накидала три каких-то цветка, которые пока не раскрасила.
Не отрываясь от работы, она ответила:
— Герберы. Слышал про такие?
— Угу.
— Мои любимые цветы, — лучезарно улыбнулась она.
Тебе умирать скоро, разве сейчас до рисунков…
— Зачем ты рисуешь? Не жалко времени?
«Тебе осталось всего две недели, а потом умрешь!» — думал я, но и под пытками бы не сказал этого вслух.
— Рисунки мне как жизнь.
— Гм? В смысле? — Почему-то ее слова задели меня за живое.
— Тебе не кажется, что жизнь человека похожа на картину?
— В каком это месте?..
Рука девушки застыла, и она посмотрела на меня:
— Все мы рождаемся белыми холстами, на которые постепенно ложатся штрихи судьбы. Поначалу — как карандашный эскиз, но постепенно мы встречаем все больше людей и перенимаем у них краски. Когда в моей жизни появились люди, которыми я дорожу, мир заиграл яркими цветами.
О ком бы она ни говорила, эти люди очень много для нее значили. Лицо девушки осветилось улыбкой.
Потом она вытащила красный, желтый и оранжевый карандаши, и я пристально вгляделся в эти цвета. Вот лепестки первой герберы окрасились красным.
— Мы разукрашиваем свой холст встречами — и вот картина готова. Жизнь полна радостей и печалей, но картину нельзя бросать на полпути. Моя пока не закончена, так что умирать еще рано, — сказала она, меняя карандаш на оранжевый.
Картинка на листке оживала. Легкие движения пальцев меня завораживали.
— Не знаю. На рисунке косяк еще можно поправить, а в жизни — никак. Все-таки это не одно и то же, — упрямо подловил я ее.
Девушка только очаровательно улыбнулась и покачала головой:
— Вот и неправда. Можно исправить любые ошибки. В живописи мастерство растет с опытом, и в жизни так же.
— Ну не знаю, — пробурчал я и поднялся на ноги.
Девушка ни капли не сомневалась, что права, и беседа давалась мне морально тяжело.
— Прости, больше не отвлекаю. Пойду. А ты рисуй, рисуй.
— Что-то у меня такое ощущение, что ты меня за маленькую держишь. Между прочим, я почти наверняка старше! — тепло улыбнулась она.
К этому времени она уже закончила работу, и на белом листе теперь красовались красная, желтая и оранжевая герберы.
Я еще недолго их разглядывал, кивнул на прощание и ушел.
Человек за меня переживал, спросила, почему я плачу, — и вот каким холодом я ее обдал. Еще раз увидимся — извинюсь. Но пока что я брел по коридору, уныло уставившись под ноги.
Наступило воскресенье, и я проснулся рано, но упрямо не вставал, раз за разом погружаясь в дрему. Потом затрезвонил телефон и вырвал меня из объятий ленивого сна.
Очень немного людей будут так меня донимать. И в самом деле это меня закидывали сообщениями Кадзуя с Куросэ.
Даже не сомневаюсь, что они меня призывают завтра возвращаться в школу. Я поленился открывать уведомления, отрубил звук и сунул телефон под подушку.
Перевалило за полдень. Кажется, я опять уснул. Ночью плохо спалось из-за того, что я теперь знал, сколько осталось жить бабушке.