Ну да, ну да: не терять остатков времени и проводить человека в последний путь…
Меня тошнило от собственной глупости. От обиды лились слезы, которые впитывались в подушку.
Наконец они меня окончательно утомили, и я уснул. Незаметно подступил вечер. Сегодня я выходил на последнюю смену на работе. Время еще оставалось, но я решил выехать пораньше.
Получаса, ровно столько я добирался до комбини, как раз хватило, чтобы подумать о своем. Даже жаль, что я не выбрал работу еще подальше от дома. Хотя сегодня я бы потратил на размышления все время мира.
По дороге я сделал еще и крюк, поэтому еле-еле успел активировать карточку с началом смены. Я поспешно переоделся и вышел в зал.
Я работал последний раз в жизни, но почему-то мне совершенно не хотелось напоследок показать всем высокий класс и с особой обходительностью обслуживать покупателей. Я, как обычно, еле ноги волочил, только чтобы начальник не придрался.
Где-то через час я заприметил снаружи проходящую мимо Куросэ. В эту секунду она, видно, тоже решила посмотреть, не на работе ли я, и наши глаза встретились.
Она решительно зашла в комбини и направилась ко мне.
— В школу больше не придешь? — спросила Куросэ, когда я подкладывал на полку со сладостями недостающие позиции.
Я ответил ей, не отрываясь от дела:
— Не знаю. Хотя все равно смысла нет.
— Лучше так, чем просто дома сидеть. И Кадзуя-кун за тебя переживает.
— Не обо мне бы думала, а о нем. Ему осталось четыре дня.
Я ушел к кассе, пока не скопилась очередь. Привычными движениями пробил покупки покупателю, а следующей подошла Куросэ с двумя шоколадками.
Я молча считал штрихкоды. Даже цену ей не назвал вслух, но девушка и так протянула мелочь без сдачи.
— Кадзуя-кун сказал, ты попросил его написать рассказ.
— Угу…
— Если главный герой попытается спасти друга, ты последуешь его примеру?
— Не задерживай очередь, — попросил я после небольшой паузы.
Следом за Куросэ стояли две девочки чуть помладше нас.
— Ой, и правда. Приходи завтра в школу. А это тебе. — Она отдала мне купленную только что шоколадку, извинилась перед девочками и ушла.
А я равнодушно продолжил работать. Раскладывал товары, елозил по полу шваброй, периодически вставал на кассу. Я не надрывался и не делал ошибок, а там и время подошло к концу.
— Мотидзуки-кун! Мы недолго вместе проработали, но спасибо, — обратилась Танака, когда я провел картой в конце смены.
Я думал сразу уйти домой, но она подарила мне баночку кофе. Я ее поблагодарил, вежливо поклонился и только потом покинул комбини.
Сел на припаркованный снаружи велосипед и обернулся на магазинчик, в котором проработал два месяца. Вряд ли я еще когда-нибудь сюда приеду. Стало даже как-то грустно расставаться.
В последний раз езжу, в последний раз ем, в последний раз вижусь… Я стал все чаще подмечать «последние разы».
Повседневные маршруты, привычная еда, друзья, которые всегда рядом, — лишь теперь до меня дошло, что ничего человеку не полагается просто так.
До сих пор я не дорожил обычными страничками в череде будней. И спохватился слишком поздно, когда мирным дням уже подходил конец. Впрочем, это очень на меня похоже.
Я ненавидел себя за то, что плачу только о том, что уже потерял. Всю жизнь так прожил, все шестнадцать лет. А если бы не видел цифр, то так и умер бы наверняка, не поняв ничего по-настоящему важного. Пожалуй, вдруг подумалось мне, все-таки хорошо, что я вижу чертовы цифры.
Задул особо холодный ветер, и я сгорбился.
Поклонился напоследок магазину, нажал на педали и укатил по безмолвной темной дороге.
Осталось восемь. Встал я только в полдень, но не потому, что разленился.
Когда срок достиг двухнедельной отметки, я перестал ночами спать. Мучился разными мыслями до самого утра, задремывал часа на два-три, а потом просыпался ближе к полудню. Глубоко не засыпал, совершенно не отдыхал, ходил как ушибленный, с каждым днем все громче звенело в ушах, и каждое утро я встречал в недобром настроении. Еще немного так поживу — а потом смерть.
Утопая в тоске, я распахнул шторы, впуская в комнату солнечный свет. От мрака в комнате и на душе становилось только мрачнее, а солнце хоть немного возвращало мне бодрость духа.
Я поковырял свой то ли завтрак, то ли обед и пошел на улицу. Не куда-то конкретно, просто попытался развеяться.
В ближайшем к дому парке на качелях я обнаружил мальчика — он натянул кепку на глаза, низко опустил голову и качался в одиночестве. Судя по двадцатке над его головой, это мой давний знакомый — мальчик с четырьмя портфелями. Давненько я его не видел.
Не мне, конечно, говорить, но раз он в будний день в такой час качается на качелях, значит, он тоже почему-то — скорее всего, из-за травли одноклассников — не ходит в школу. Может, он тут с самого утра сидит. У него нет сил просить помощи у друзей, родных и учителей, вот и страдает тут совсем один.