Ты очень сильная, Карина. Ты даже не представляешь, что значат для меня твои слова. Кирюшка, он тебя очень любит, – хочу поддержать ее как мать, а в голове набатом долбят ее слова отдельными звенящими ударами. “Он изнасиловал меня. Узнала, что беременна. Я слила их видео. Макс решил стать его отцом”. В этой колокольной обструкции остается одно глухонемое пятно. И это не дает мне покоя. Оно из безмолвия вот-вот станет одним из самых оглушающих ударов по мозгам. Я не щажу себя. Засовываю голову прямо в колокол, прислоняюсь лбом к его языку. Берусь за ударную конструкцию рукой, отводя ее как можно дальше и задаю последний вопрос, позволяя язычку нестись к противоположной стенке колокола, по пути разложив мне мозги. – Макс, он изменял Кире с тобой, когда они поссорились, в ночь, когда ее похитили, когда ты отправила всем видео.
– Нет.
Краска отливает от лица. Я обхватываю его руками и в ужасе мотаю головой. Все, что я себе напридумывала, каждый пунктик самых ядовитых обвинений, ложь. Я подскакиваю с лавки и не знаю, куда себя девать. Хочется прибить Карину, но она не при чем. Я своими руками подожгла фитиль, ведущий к килограмму тротила и снесла с лица земли пять лет нашей жизни. Пять долгих лет.
– Что бы ты сказала Кире прямо сейчас, если бы она была жива? – Карина поднимает на меня глаза. Меня захлестывает ее боль и раскаяние.
– Я не просила бы прощение, если ты об этом. Такое нельзя простить. Подставила бы обе щеки, чтобы она хлестала, что есть мочи, – я продолжаю стоять, как истукан, а из горла рвется рвотный хохот. Макс где-то далеко, а я собираюсь рассказать о себе своей сопернице, чье чистосердечное стало последним ингредиентом в похлебке моего обвинительного приговора. Мне даже не нужны присяжные заседатели. Правда – вот моя судья. – Как думаешь, Кира бы хлестала? Простила когда-нибудь?
– Бог простит. Хотела бы хлестать, но не стала бы. Сдержалась. Слишком у многих людей ей самой нужно просить прощение.
– Думаешь? – Недоверчиво смотрит.
– Не думаю. Знаю, – вдох-выдох, бессильно закрываю глаза и на вдохе открываю. – Не думала, что захочу сказать это тебе. Потому что прямо сейчас я должна говорить эти слова совсем другому человеку. Не тебе. Я и есть Кира. Вы похоронили другого человека, чье имя я даже не знаю. Я выжила в той аварии. Это лицо – не мое, его собрал по частям заново пластический хирург. Оно прячет Киру внутри меня. Я сбежала из этого города, поклявшись никогда не возвращаться, думая, что мой муж не просто выгнал меня из дома, что он изменил мне с тобой, родил ребенка и забыл меня, как очередное похотливое приключение.
Я поворачиваюсь на крик с другого конца коридора, в котором стоит Эми. Она в считанные секунды преодолевает расстояние между нами. Она все слышала. Я готовлюсь обнять подругу и объясняться, почему так долго молчала. Но ее пощечина отшвыривает меня к стене. Хватаюсь рукой за горящую щеку и смотрю на Эми, из которой извергается ярость и… ненависть.
– Если это правда, если хотя бы одно слово правда, я придушу тебя. У тебя есть три секунды, чтобы сказать, что ты не Кира. Что ты жестоко пошутила. Что это дерьмовый спектакль. Я даже поаплодирую. Ну!
– Я. Кира. Прости, что так долго молчала, – моя лучшая подруга вместо объятий уничтожает меня взглядом и, вижу, сдерживается, чтобы не налететь с кулаками. А потом медленно, с расстановкой, хлопает три раза в ладоши.
– Браво! Ненавижу тебя. Слышишь?! Ненавижу! Я думала, что мы подруги. Но подруги так не поступают, – Боковым зрением вижу, как встает Карина и смотрит на меня. Но весь мой фокус на Эми. Я теряю подругу. Она никогда не простит мне это предательство. – Ты знаешь, сколько я рыдала в подушку, сколько часов протирала задницу у психолога, потому что не вскрыла твое прощальное письмо Максу, чтобы быть честной подругой?! Я винила себя, что не остановила тебя! Что если бы не я, ты могла бы… Скажи, когда я узнала Аду, ты каждый раз потешалась про себя, когда я говорила о Кире?! Никогда тебя не прощу, поняла?!
– Я и не просила прощение, Эми.
– Не смей меня так называть! Эми – это только для своих. Ты в их число не входишь. Видеть тебя не могу, единственное, что мне в тебе нравится, так это твое имя. Подходит. Аделина из ада. Ты и есть ад, – она разворачивается и убегает, оставляя меня медленно умирать от чувств.
Плач Оливки, а потом и Кирюшки выводят меня из оцепенения и молчания между мной и Кариной. Иду в комнату. Как во сне беру дочь на руки. Рядом Кирилл на руках у своей матери. Она кладет руку мне на плечо, слегка сжимая. Поднимаю сухие глаза на нее. Ее глаза истекают слезами за нас двоих. Я накрываю своей ладонью ее руку. Нам не нужно говорить, чтобы понимать друг друга.
Единственный, кто остается в неведении о чудесном воскрешении Киры Булатовой, это ее муж. И, сдается мне, его реакция будет похлеще ненависти от Эмилии.
Макс
