Не помню, как выхожу на улицу. Солнце нещадно слепит глаза. Внутри все грохочет. Даже ладони потеют. Вытираю их о бока футболки. Мне нужно взбодрить себя кофеином и решить, что делать дальше. Скулить у коврика возле двери желания нет. Я не знаю, где Кира, как ее искать и как держать себя в руках, чтобы не громить все вокруг.
Достаю телефон, который все это время стоял на беззвучном режиме. Пропущенные звонки от десятка людей, в том числе Аделины. Не перезваниваю. Не могу. Позже.
Иду, пялясь в телефон, и не замечаю проезжающую машину, которая подцепляет меня капотом, как бык рогом отвлекшегося матадора.
– Ты жить расхотел? Смотри, куда прешь, идиот, – орет кудрявая брюнетка, с видом команчи высунувшись из двери. Обхожу “быка”, не отвечая на ее возгласы. Но эта представительница особого вида баб-скандалисток не успокаивается. – Был бы мой муж рядом, надавал бы тебе по роже!
Поворачиваюсь к ней, переваривая смысл сказанного и не могу ухватить важную мысль, что маячит, с издевкой сверкает ничтожной частью сквозь пелену последних событий где-то в глубине сознания. Когда мой едва соображающий мозг подцепляет ее за край и пытается вытащить наружу, рассмотреть, как следует, меня накрывает ступор. Чем больше я вытаскиваю сопротивляющуюся мысль из всепоглощающей тьмы, тем хуже мне становится.
Водительница отшатывается от меня и, бухтя себе под нос, громко захлопывает дверь и сматывается. Оставляя меня наедине с чертополохом всплывающих и, казалось бы, несовместимых друг с другом обрубышей воспоминаний по имени… Аделина.
Ее истерика при виде меня в самолете. Я тогда еще подумал, откуда в незнакомой милой девушке столько ненависти, но, вспоминая Карину, списал все это на послеродовую депрессию. Она была в ужасе, когда увидела Оливку у меня на руках. И сбежала от меня в аэропорту, так и не заехала в свою виллу.
Бух-бух. Грохочет то ли гром в резко потемневшем небе, то ли полумертвое-полуживое сердце, дезориентированное в пространстве тела. Волосы шевелятся на голове. Нет сил стоять, кажется, что позвоночник вот-вот высыпется горохом мне в трусы, если не посажу задницу прямо сейчас на бордюр у дороги.
Аделина тряслась при виде меня в Красноярске, когда вышла зареванная из туалета на дне памяти Дружинина старшего. Именно Аделина Игоревна самоотверженно вела дело Игоря Владимировича. Игоревна. Игоревна! Хватаюсь за голову, которая разваливается на куски от тяжести.
Бух-ббббах.
Сердце падает к копчику. Его аритмичные взрывы пронизывают все тело, которое начинает трястись. Как будто выжрал бутылку виски, на пьяных ногах еле дохожу до скамьи, на которой сидит молодая мамаша, приглядывающая за ребенком на детской площадке. Она испуганно отодвигается, подозрительно осматривая меня, а потом и вовсе забирает ребенка и сматывается куда подальше.
Со стремительной скоростью обнажаются все новые картинки, связанные с Аделиной.
Ее застывшее лицо при виде разбитого аккорда. Герда, вылизывающая незнакомку во дворе моего дома. Ее неадекватный побег после встречи с Кариной и Кирюхой.
Панические атаки при виде тонировки и ножей.
Шрам во весь живот.
Все пазлы встают в одну объемную картину, которую я замечал с самого начала, но отговаривал себя, списывая все на помутневший от тоски по Кире рассудок. Я игнорировал очевидное, невозможное, немыслимое.
Аделина всегда напоминала мне Киру.
Запахом.
Манерой говорить.
Я даже в ее голосе слышал покойную жену, считая себя психопатом.
Достаю телефон и роюсь в памяти телефона. Всматриваюсь в наши фотки с Кирой. В видео Аделины.
В груди все режет. Сердцетрясение из поднявшихся комков воспоминаний выписывает беспощадный вердикт.
ОНА была рядом со мной все эти годы, но я ее не вычислил. Сходил с ума, не понимая, что за наваждение преследует меня по имени Аделина. Запрещал себе думать о таинственной жене Потапова, о которой никто ничего не знал.
Теперь я знаю.
Аделина. Это. Кира.
Как только эта мысль “Кира-Аделина” светящейся точкой мелькает в голове, все остальные – истончаются и перестают иметь значение. И эта неочевидная, невозможная, фантастическая ветка вероятности становится моим персональным источником питания, объясняющим почему меня, как сбитого летчика, жизнь не выкинула из большой авиации.
Безжалостно катапультирую мысли, что все это время она обходилась без меня. Что осознанно, расчетливо все спланировала и выбрала жить в мире, где мне не предусмотрено место.
Я помню каждую нашу встречу за эти годы и сейчас, сидя в кресле самолета, я смотрю на них иначе. Одни и те же слова, одни и те же смыслы из черно-белого кино становятся цветными.
Я не виню ее за ад, в котором я пытался существовать. Я его заслужил. Но я хочу вытащить из нее, высосать губами каждый весь ужас, что она пережила. И черта с два она мне это не позволит! Я с нее не слезу во всех смыслах этого слова. Она – моя Кира, ставшая без меня еще сильнее. Хочу знать о ней все. И я восполню дефицит меня в ее жизни в каждом новом дне.
