И прежде, чем я успеваю что-то сказать, сбрасывает вызов.
Что ж… Лицом к лицу? Так даже лучше!
[1] Вертута (рум.) — рулет из пресного вытяжного теста с начинкой.
© Юния Филатова
За стойкой секретаря пусто. Некому оповещать Светило, как назвала сегодня Нечаева Агния, о посетителе. А я не удосуживаюсь даже постучать.
Толкаю дверь и врываюсь. Не ведая, что творю, пересекаю кабинет, пока не оказываюсь рядом с Яном.
Зрительный контакт, словно столкновение с правдой.
Он что-то знает. Смотрит иначе, чем еще утром смотрел.
Стекло с прожилками крови.
Еще не осознавая, насколько масштабна новая катастрофа, захлебываюсь паникой. Взметнувшись, бью Нечаева по щеке.
Сердце тотчас пронзает боль. И оно ее множит беспрецедентно усердно. Едва не разорвавшись от натуги, гонит с кровью по всему телу.
Слез нет. Это та самая мука, которую организму, чтобы выжить, необходимо глушить шоком.
Резко утекает энергия. Падает давление. Исчезает пульс. Я на нуле. Ни жива ни мертва.
Горло перехватывает спазмом. В какой-то момент просто вынуждена бороться с этим состоянием, чтобы иметь возможность наполнить легкие кислородом.
Ян все это время молчит. Молчит и смотрит.
Когда мне удается вдохнуть, странным для возникшей ситуации образом прикасается. Потрясенно моргаю, пока он с какой-то особенной мужской нежностью, которая, Господи Боже мой, сильнее любой агрессии, отводит прядь волос мне за ухо, поглаживает по голове, привлекает к груди и прижимается губами к моему лбу.
Безотчетно прикрываю веки. С судорожным надрывом перевожу дыхание. Сердце приходится отпаивать.
Мне страшно… Боже мой, как же мне страшно!
Беру себя в руки. Отталкиваю Нечаева.
— Что ты себе позволяешь?! — кричу пронзительно.
Эмоции ведь не скрыть. Меня кидает из состояния в состояние. Полный спектр пролетаю. В истерике трясет, хоть на лице и нет слез. Они льются внутри. Обрушиваются в таком количестве, что подобно ливню, который разрушает почву, уничтожают часть моей плоти.
— Почему ты молчишь, Ян?!
Он поджимает губы и хмурится так сильно, будто в этот момент тоже терпит какую-то боль. Играет мускулами. Раздувает ноздри. Отражает глазами мою безумную агонию. Подсвечивает ее своими собственными эмоциями. Наделяет силой, которая заставляет меня задыхаться.
— Что я себе позволяю? — уточняет приглушенно, сухо и настолько хрипло, будто секунду назад криком связки сорвал.
Вгоняет в дрожь. Перебивает ею каждый нерв в моем организме.
Развернуться бы… Уйти без выяснения обстоятельств.
Бежать. Надо бежать!
Но разве могу я это сделать, когда кажется, что мой Нечаев вновь повзрослел? Возмужал под давлением неизвестных, но таких пугающих для меня фактов.
Атмосфера конфликтная. Однако в ней нет обычной агрессии. Столкновение убеждений. Буйство эмоций. Дикий вой каких-то чувств. Адский бунт бесов. Исступленная и горячая боль.
Прикрываю веки, чтобы прервать связь. И вроде главный источник отрубила, но в сознании на повторе: взгляд, дыхание, напряженный ход мускулов.
Болен. Воспален. Так глубоко, что сомнений нет — процесс происходит не только в глазах. Охвачен весь организм. Затронута даже душа. Нарушена физическая подвижность, но кровоизлияние именно там.
Не знаю, каким образом все это чувствую. Не знаю.
Но, Господи… Мне так больно и страшно!
А он… Мама… Ян снова обнимает. Прижимает к груди. Укрывает от бури, которая внутри меня разыгралась.
О Боже… Он все усмиряет.
Всхлипываю. Стону. Мурашки по телу, будто грибы после дождя.
Нечаев вздыхает, перестраиваясь, словно машина из титана.
Но я ведь не могу… Не могу прятаться за ним, как за стеной. Что буду делать, когда ее не станет?!
Нельзя, нельзя… Нельзя. Пусть он и ближе собственной кожи. Нельзя.
Выдох. Вдох.
Расстояние.
Смотрю на Яна. Он челюсти стискивает. И так тяжело. Тяжело нам обоим.
— Зачем ты ездил ко мне домой, Ян?.. — толкаю с дрожью. — Как посмел копаться в моих вещах? Почему решил, что можешь что-то без меня забрать?! Не слишком ли много ты на себя взвалил? — в последний вопрос все свое отчаяние сливаю.
До исступления. До дрожи. До головокружения. До потемнения в глазах.
Прочь. Все жуткие кошмары прочь!
— Много. Ты права, — признает Нечаев с силой, которую если украсть нельзя, то хочется хотя бы отщипнуть. — Прости, — даже извиняясь, достоинства не теряет. — Ты не оставила мне выбора.
— Я? — злюсь, уже не понимая, на кого это чувство направлено.
— Я поднимал вопросы. Давал шанс рассказать правду самостоятельно. Предупреждал, что сокрытое в любом случае раскопаю.
Говорит об этом крайне спокойно.
Будто то, что он загнал меня как зверька — не так уж и важно. Словно то, что разворотил в душе бурю — не так уж и страшно.
Тихий голос, ровный тон… А меня оглушает громом.
— Ты этой правды не заслуживаешь! Не имеешь на нее никакого права. А уж копаться подобным образом… — прерываюсь, чтобы выразить свое отношение саркастическим смехом. Мгновение спустя трясу перед лицом Нечаева указательным пальцем: — Я этого не потерплю!
