В клинике меня каждый второй специалист знает. Виной тому не столько мои травмы, сколько умение находить общий язык с людьми. Не думаю, что мой случай какой-то прям уникальный. Медики здесь повидали всякого. Но я валялся у них исключительно долго. И в последующие годы строго по плану проходил все осмотры. Как не претило, советовался, когда садился снова на мотоцикл, когда вводил в тренировочную программу новые упражнения, и каждый гребаный раз, когда в теле возникали какие-то нетипичные ощущения.
Спокойно договариваюсь о хирургическом удалении рухнувшей пластины и крепивших ее штифтов. Операцию готовят на утро третьего дня моего пребывания в Германии. Вечером второго, после всех полагающихся обследований, стою у себя в палате и настраиваюсь на разговор с Юнией. Уже знаю, что придется проваляться здесь около пяти дней. Даже если продолжу прикрываться работой, новые шрамы не скрыть. Пытаюсь решить, что скажу ей, чтобы остаться в своей силе. Торгуюсь с совестью, которая требует исключительной честности. Против своей воли взращиваю мужественность, которая никак, сука, не идет на уступки и не позволяет дать Юнии даже представить себя на больничной койке.
А потом…
Ю присылает фотографии, и все летит к черту.
Полагал, все самое сложное в этой жизни уже прошел. Думал, абсолютно все способен выдержать.
Ошибался.
В ту секунду, когда вижу, что спрятано под татуировкой зайки на запястье Юнии, мой мир раскалывается пополам. Раскалывается точно по линии моей грудины, как ствол дерева, в которое влетел мощнейший заряд молнии. И никакой титан не способен сохранить организм в целостности. Хоть всего меня в него закуйте, как я отлил свою гранатовую пулю, не выстою.
У человека есть душа, а значит, существуют и слабости. Моя – девочка с глазами-океанами.
Моя девочка. Моя неземная Одуван. Моя Зая.
В какой момент тебе было настолько больно? Когда?!
Почему я не знал? Почему не был рядом?
Я добро. Я вера. Я правда. Я сила.
Я титан.
Я выдержал муки ада. Я поднялся, когда большинство не верило. Я прошел все уготованные круги. Я был в самом центре преисподней.
Но именно сейчас за расколовшейся грудиной поднимается вой. Рыдает пацан, которому я запрещал скулить по себе. Я ненавижу жалость! Но, мать вашу, как мне жалко свою девочку. Захожусь во внутренней истерике. Захлебываюсь этой солью. Сотрясаюсь.
Последнее спокойное движение – откладываю телефон на тумбочку. Не запускаю его в стену просто потому, что из-за изображений, которые он сейчас транслирует, в развалинах моего нутра поднимается волна мучительного трепета.
Сгорбившись над койкой, вцепляюсь пальцами в матрас. Дышу громко, надсадно, резкими рывками.
Боль захлестывает. Забивает кровью по глотку. Она клокочет там, заставляя издавать тяжелые, хриплые, мычащие и булькающие звуки.
Полноценно думать не могу. После взрыва утрачена нейронная связь в организме, который я вроде как наделен властью контролировать.
Все нервы перебиты.
В сознании какие-то обрывки. И слоги эти – лишь части всех производных имени моей Ю.
Когда нарушены все контакты внутри тела, крайне остро ощущается петля на шее. Петля от цепи, которая связывает с Юнией.
Снова холодно, как пять лет назад. И одуряюще пахнет кровью. С опозданием понимаю, кому эта кровь принадлежит.
Я не справляюсь.
Мертвую тишину палаты оглашает звериный рев. И тянется он, нарастая, пока из глаз не проливается соль. Прежде чем в бокс влетает медперсонал, успеваю с грохотом опрокинуть высокую металлическую койку и сорвать какие-то трубки.
– Ян… – протягивает одна из сестер, не скрывая потрясения.
Конечно. Такого ведь от меня здесь не видели даже в самые трудные периоды.
Мазнув по лицу ладонями, с самым невозмутимым видом оборачиваюсь. Упирая руки в бедра, сорванным голосом выдаю:
– Мне нужно столько доз обезболивающего, чтобы хватило на тридцать шесть часов. Я лечу домой.
– Но… Завтра операция. Мы не можем вас отпустить.
– Это не обсуждается. Я уйду из клиники, даже если мне придется лезть в окно.
Четвертый этаж, блядь.
Но я на таком взводе, что это реально не ощущается проблемой.
– Ян…
– Во мне нуждается родной человек! – утратив терпение, резко перебиваю я. – Сейчас, – акцентируя жестко, задействую все доступные интонации убеждения.
Через двадцать минут уже еду в аэропорт. В надежде успеть на рейс, безбожно нарушаю. Безбожно, но уповаю, что Он со мной.
Перед мысленным взором образ Юнии встает.
