Я понимаю, что селфхарм – больная штука. Уверена, что сегодня с этой проблемой снова завяжу. Увижу Нечаева. Удостоверюсь, что не стоит он той боли, которую вновь причиняет. Сдам план. И спокойно продолжу жить дальше. Как и было до его возвращения.
– Жаль, но вы опоздали, – протягивает Лиля, не забывая нацепить свою чрезвычайно милую улыбку. – Двадцать минут прошло. Ян Романович уже уезжает. У него сегодня весь день распланирован.
Это сообщение заставляет пошатнуться.
Снова уезжает? Куда? Зачем? Какого хрена дергает меня, если времени в обрез?
Задерживая норовящее сбиться дыхание, быстро ловлю равновесие.
– Он еще на месте? – уточняю сухо. – В кабинете?
– Ну да…
– Предупредите, что я вхожу, – приказываю безапелляционно.
Лиля ошарашенно моргает, но тянется к селектору.
– Ян Романович, я прошу прощение… Юния Алексеевна здесь…
– Пусть заходит, – бросает Нечаев резко.
И по моему телу сбегает торопливая волна дрожи. Уже у двери я осознаю, что внутри меня не все так тихо, как я думала. Но повернуть назад возможности нет. Не позволяя себе ни единой заминки, вхожу в кабинет.
Щелчок замка за спиной.
Шаг, еще шаг, еще… Медленно поднимаю взгляд.
Нечаев стоит. Так что тянуться вверх можно практически бесконечно. Серые брюки, в тон им застегнутый на обе пуговицы пиджак, черный галстук, вздутые вены на шее, гладко выбритый подбородок, недобро поджатые губы, напряженные ноздри, прищур… Залом между бровей отмечаю уже периферийно, потому как на глазах Яна останавливаюсь. Их темноту, едва между нами устанавливается контакт, тут же освещает ярость. Она кажется далекой, словно зарница молнии. Но уже устрашающей.
Отлепиться бы… Надо.
А я вместо того еще отчаяннее впиваюсь.
Красивый. Суровый. Злой. И вместе с тем собранный.
Как всегда, идеален.
Однако… Есть одно несоответствие.
Когда мы встретились глазами, он задохнулся, будто ему перекрыли кислород. Я поймала момент. Поймала до того, как он якобы беспристрастно восстановил дыхание.
Мой лед трещит.
Все, потому что сердце без предупреждения и без моего на то влияния ускоряется. Становится гулким, отрывистым и беспощадно-болезненным. Внутри лишенной интеллекта мышцы трепыхаются чувства.
Спасибо всем слоям. Плоти, костям и льду – браво. Вселенная не услышит, как комок гладкой и уязвимой мускулатуры, всосав с кровью гормональной дури, орет во всю мощь о любви. Этот вопль способен не просто оглушить. Он рожден убивать.
Нереально даже коснуться. Никакие конструкции не помогут достать. Нет способа выкачать.
Это вам не черное золото.
Это значительная часть меня. Это Я. Моя кровь.
Кровь, которую, чтобы унять боль, можно лишь по каплям пускать. Всю слить нельзя. Это я еще четыре с половиной года назад поняла. Как и то, что обновить ее невозможно. Клетки влюбленного беса сильнее. Преобладают. Доминируют. Поглощают. И снова правят бал.
И это то, чего я боюсь больше всего. Пора признать.
Когда думаю о том, как сильно хотела бы прикоснуться к своему Яну Нечаеву, эта бесовская субстанция кипит. Напоминая себе, что вся изо льда, принимаю озноб как данность. Лучше так. Лучше трястись от холода, чем гореть в аду.
Глаза в глаза. Непрерывно.
Держать себя в оковах все тяжелее.
Лед, лед… Мне кажется, я из кожи готова вылезть ради того, чтобы побежать к Яну и посметь его обнять.
Какая же я глупая!
Умру ведь в тот же миг!
Наверное…
Молчит. Зачем же он молчит?
Я на него смотреть не могу! Мне хуже. Мучительнее, чем все прошлые разы, вместе взятые.
Да что ж такое?!
Господи… Я же с ума сойду!
Глаза, губы, руки… Весь он!
Он что, не понимает???
Зачем смотрит так, словно тоже скучал?!
Сердцебиение достигает нового уровня безумия. Это апогей.
Но я игнорирую боль. Пренебрегаю дрожью. Отрицаю плавящий нутро жар.
Верю в свою ледяную броню. Верю.
Нечаев не услышит. Не увидит. Ничего не поймет.
– Вы настолько обнаглели за время моего отсутствия, что считаете нормальным заставлять меня вас ждать? – высекает Нечаев своим самым жестким тоном.
Разгневан до предела.
И вместе с тем… Кажется, словно говорит с трудом.
Что ему мешает – для меня, на хрен, неважно.
Глаза заполняются слезами, когда думаю о том, сколько ждала я.
Сердце кровью обливается. Захлебывается.
Боже, Боже… Кровоточит внутри каждая рана.
– Что вас так оскорбило? Прошло около двадцати минут. Были веские причины задержаться. Я ведь к вам тоже по первому зову бежать не обязана.
– Конечно, не обязана. Слишком гордая, – выплескивает Нечаев с ошарашивающей меня эмоциональностью.
Злостью меня не удивить.
А вот все остальное… Будто прямой удар в грудь. Девятибалльная волна. После треска ужасающие сколы идут.
Мое дыхание учащается. Скачками растет. Становится рваным, влажным, высоким и свистящим. Предательски и преступно взволнованным.
Я лед. Но Нечаев ледокол.
Наблюдает и какие-то данные снимает. Фиксирует. Отводя взгляд, переводит дыхание. Возвращает себе контроль.
– Оптимизация себестоимости готова?
– Да, – выталкиваю тяжело.
