Зачем я это вспоминаю?
Бред же… Жестокое, отвратительное и смехотворное вранье девятнадцатилетнего гуляки Яна Нечаева.
Господи… Зачем мне это?! За что?!
Почему мой мозг хранит все слова Нечаева, различные интонации его завораживающего хрипловатого голоса, насыщенные и откровенные взгляды, искривляющую чувственные мужские губы ухмылку?
«Титанический…» – вертится у меня в голове.
Титан. Снова и снова цепляюсь за химический элемент, будто за ним кроется нечто по-настоящему важное.
Титан. Как же все-таки подходит Нечаеву.
Какие бы эмоции Ян ни выражал, он всегда был сильнее всех. Оставаться равнодушной не представлялось возможным. Он подавлял, заражал, вызывал взаимность… А за ней и губительную зависимость.
Тук-тук… Тук-тук… Тук-тук… Нездоровая кардиограмма.
Брадикардия. Кислородное голодание. Головокружение.
И что там дальше? Разрыв сердечной мышцы? Инфаркт?
Кусая губы, невидящим взглядом в экран своего монитора смотрю. Делаю вид, что работаю, тогда как не получается даже нормально дышать.
Сырость в каждом вдохе и в каждом, черт возьми, выдохе.
Тяжело. Господи, как же мне тяжело циркулировать воздух!
Грудная клетка не поднимается. Легкие не раздуваются. Сейчас они будто бабочка, которая сложила крылышки и погрузилась в анабиоз. Все бы ничего, если бы не ощущение, что эта бабочка тяжелая, подобно промокшей насквозь ватной кукле. И эта влага, увы, не вода. Это кровь. Кровь, которой залито все внутри меня. А в ней ведь гормоны, гормоны… И бес. У него полный контроль.
Кровь, кровь, кровь… Эта дикая смесь везде с излишками.
Голову с трудом держу. Кажется, что по вискам с двух сторон молотами бьют.
Удар. Боль.
Удар. Боль.
Удар. Боль.
Боль невообразимой силы и интенсивности. С каждым приступом кажется, что лопнут барабанные перепонки, порвутся сосуды, взорвутся нейроны, сварится мозг.
Инстинктивно хочется открыть рот. Вдохнуть. Закричать. Разрушить напряжение. Если надо – натуральным образом разлететься на части, потому что терпеть все это выше моих сил.
Но у меня нет права даже на слезы. Расплакаться сейчас – значит, сдаться. С огромным трудом сдерживаю разбирающую нутро истерику. В душе тот самый девятый вал стоит, а я держу его чем-то вроде кружева. И, блядь, верю, что справлюсь.
Что у меня, кроме веры в себя, осталось?
Ничего.
А больше ведь никто не поможет. Рассчитывать можно только на себя. Всегда и везде. Такова правда жизни.
Как же это обидно!
Как унизительно!
Как, черт возьми, больно!
Но ничего… Нечаеву еще придется передо мной извиниться. Как только он посмотрит мой план оптимизации, поймет, что я сложа руки не сидела, а использовала все ресурсы и все возможности.
Я проделала хорошую работу!
Извинится. Придется.
А я не прощу!
Никогда.
Боже… Как же тянет пойти в уборную… Снизить давление… Получить облегчение…
Но…
Нельзя. Нельзя. Нельзя.
Неосознанно царапаю запястье с заей. Там, где под визуально-объемным мехом зверька скрыта чудовищная неровность шрама. Добиваюсь того, что на белом пушке проступает кровь.
Едва вижу это, в глазах резко плывет. Тошнота накатывает. Настолько сильная, что приходится незамедлительно идти в туалет.
Пока перемещаюсь коридорами, улыбаюсь. Шаг от бедра – по привычке. С достоинством. Уверенно.
Зачем мне это? Не знаю.
Пораженное невидимой молнией сердце раскалывается на две половины, через мгновение сцепляется в уродливое месиво и принимается агрессивно грохотать. Грудная клетка при этом все теснее сжимается.
Я не сдамся. Не сдамся!
Лучше кровь пустить… Об этом никто не узнает. Решение принято.
Только вот тумба в уборной пуста. Моей косметички нет.
Разбираться с пропажей возможности нет. Не успеваю об этом даже подумать. Сумасшедшая волна тошноты заставляет вбежать в кабинку, чтобы успеть опустошить желудок в унитаз, а не на пол.
