– Сердце вот-вот выпрыгнет! – говорит женщина, закатывая глаза и издавая протяжный стон. – Думаю, это конец!
Она говорит как раз в тот момент, когда я пытаюсь услышать стук. Так и не замеряв точно давление, я снимаю стетоскоп.
– На погоду как, реагируете?
– Да, у нее постоянно такое. Второй раз за неделю, – кивает та, что осталась в дверях.
Я смотрю на часы. Четыре часа как среда. Второй раз за неделю, значит. Хорошо, что в прошлый раз выпало не на мою смену.
– Нет, причем тут погода вообще?! У меня сердечный приступ! – злится в ответ женщина на кровати. – Я умираю!
Сколько прыти и сил вдруг ради того, чтобы доказать всем неизбежность нафантазированного.
– Хорошо, – киваю в ответ.
Щупаю пульс, чтобы не казалось, что мне совсем плевать. Надо что-то делать. Они все одинаковые и всем нужно только одно – внимание.
– Мама, ну что вы говорите такое, ей Богу! – всплескивает руками женщина, которая нас впустила.
Свекровь значит. Даю тогда ей лет пятнадцать, отмечаю я про себя. Мужик пока не окончательно свалил к новой крале.
– Был бы здесь мой сыночек…
– Но его нет, мама! И вы сами знаете, где он!
Ненавижу семейные драмы. Потому и нет у меня семьи. Правда, не только по этой причине. Но им просто необходимо выпустить пар на людях. Я киваю напарнику, он лезет в ящик.
– Сейчас мы сделаем вам кардиограмму, – говорит он, но никто его не слушает.
Даже я. Формальность. Все и так понятно. Но лучше формальности, чем еще один вызов.
Я расстегиваю блузку на пациентке. Смотрю на старую сморщенную отвисшую грудь в жутком штопанном лифчике, который уже больше напоминает ночнушку и уже не прячет бесчисленные складки из жирной кожи.
– Конечно, знаю! Он на работе! Без выходных работает, по ночам, чтобы ты могла купить себе новые туфельки, или шубку, или что ты еще придумаешь на этот раз?! А у него всего одна рубашка, которую я подарила ему пять лет назад!
– Постеснялись бы людей, мама. Можно тогда было бы за эти пять лет, еще хотя бы пару купить, если бы все было так, как вы говорите, – женщина, которая открывала дверь, отворачивается. – Он у этой шлюхи, и вы сами отлично все понимаете! Он был у нее вчера и пойдет к ней завтра. Ему нет до вас никакого дела. Как и до меня! Только одной мне на вас не плевать!
– Было бы, – бубню себе под нос я. – Бы было.
Напарник делает кардиограмму, а я думаю лишь о сигаретах в кармане и о том, как я не высыпаюсь весь этот год. А в прошлом году мне удалось хоть раз выспаться? Или с тех пор я только даю себе слово, что обязательно высплюсь? Мысли мои перебивает подступившая к горлу изжога.
– Она все это нарочно! Доводит меня, – женщина на кровати начинает плакать. – Хочет прибрать к рукам мою квартиру, когда я не выдержу! И сыночка моего, бедненького! А у меня пенсия мизерная! Как я ему могу покупать все время вещи?
Кажется, она уже забыла, что вот-вот должна умереть. Смех, да и только.
– Успокойтесь. Вам сейчас не стоит нервничать, – говорю отчужденно я с надеждой, что они обе наконец-то заткнутся.
Мы делаем кардиограмму, на которой, как я и знал заранее, ничего нет. Да и откуда там чему-то взяться? Я делаю укол в вену. Игла нехотя проникает сквозь кожу. К утру шприцы становятся все тяжелее, а иглы все тупее.
– Поспите.
Напарник собирает вещи и направляется к выходу. Я даю бумаги на подпись и тоже иду за ним. Последний вызов. В дверях я оборачиваюсь к женщине, той, которая нас впустила.
– Спасибо вам большое, – говорит она со слезами на глазах и бросается обнять меня, но я как бы случайно отстраняюсь.
Я собираюсь ей что-то сказать, пока и сам точно не знаю что (и прежде всего, зачем мне это?), но вижу на ее руке кольцо и, выдавив из себя лишь тень улыбки, спускаюсь вниз по лестнице.
– Лифт не работает! – кричит она мне вслед.
Мы садимся в карету скорой помощи, и на этом наша бессонная ночь подходит к концу. Где-то на горизонте должны были бы появиться титры с нашими именами, будь это голливудским кино «со вкусом». Так или иначе, люди со спокойными душами могут и дальше умирать уже без нашей помощи. Больше мы им мешать в этом не будем. Сегодня. Город тускнеет и становится бесцветным. Вместо бездонной темноты он обретает странные нелепые формы, отчего становится ясно, что он попросту пуст.
– Значит, ты не веришь в Бога?
– Я верю в конец смены.
В раздевалке я наконец-то остаюсь наедине со своими мыслями. Здесь я могу, наконец, ни о чем не думать. Все, чего мне хотелось всю смену – это поскорее прийти домой и свалиться без задних ног. Может, перед этим немного прошвырнуться по сети. И все. Я одеваюсь и выхожу, ни с кем не попрощавшись. Поступаю так не нарочно.
С черного хода всегда ветрено. Из-за расположения корпусов больницы здесь всегда ужасный сквозняк. Смотрю на небо. Оно уже светлеет. Зеваю и шагаю к остановке. Медленно, лениво, словно без цели. Своей машины у меня нет. Дойдя до ворот, встречаю Кристину. На полпути от больницы до остановки.
– О, привет! – сияет белоснежной улыбкой она, наткнувшись на мое неприветливое лицо.
Я скалю желтые от табака и кофе зубы в ответ.
