Я тогда лежала, такая же обмякшая ото сна, как они сейчас, в сбившейся ночной рубашке, с волосами, рассыпавшимися по подушке. Я не могла представить, как мой отец делает то, о чем сказала Роуз, но и представить его на моем месте, смотрящим на своих дочерей с любовью и нежностью, тем более не могла. Меня вдруг охватила дрожь, я поскорее накрыла девочек одеялом и вернулась в спальню. Раздеваться не стала, легла в кровать как есть. Роуз спала на покрывале, накрывшись с головой пледом. Наконец сон пришел и ко мне.
Я проснулась от чьего-то взгляда. В дверях спальни стоял Джесс Кларк. Заметив, что я зашевелилась, он подошел и, наклонившись, прошептал:
– Твой отец у нас, и они не знают, что я здесь.
Одной фразой он отмел все мои вчерашние страхи, но посеял новые. Я скатилась с кровати, стараясь не разбудить Роуз, вытолкала Джесса из спальни и закрыла за нами дверь. Часы в коридоре показывали десять минут пятого.
Под окнами не было ни одной машины. Дождь перестал, начинало светать.
В памяти всплыл вчерашний разговор с Роуз. Я посмотрела на Джесса и разрыдалась. Он отвел меня в кухню, включил свет, сварил кофе, держал за руку и не сводил глаз, пока рассказывал.
Оказалось, уйдя от нас, отец промотался под проливным дождем около часа, пока не набрел на сарай Гарольда Кларка, но внутрь заходить не стал, шатался вокруг, кричал и говорил сам с собой. Там его и подобрал Лорен, поздно возвращавшийся из кинотеатра в Зебулон-Центре, и отвел в дом. Они стали убеждать отца переодеться, но он сказал, что и шага не сделает, пока ему не дадут позвонить Кену Ласаллю и Марвину Карсону. Гарольд вручил ему телефон, и не прошло и часа, как те двое примчались, несмотря на бурю.
– Твой отец рвал и метал, – заметил Джесс. – А Гарольд все посмеивался, ему нравится шумиха.
– Всем нравится! К утру это разнесется по городу, потому что Марвин завтракает в кафе каждое утро.
– Ну и пусть! Не обращай внимания. Расскажи, что у вас тут случилось.
Я оправила рубашку и пригладила волосы, которые после сна торчали в разные стороны. За прошедший вечер случилось столько всего, что не помещалось в голове. Сейчас меня тревожило, где Тай и вызвал ли он шерифа. Я уже хотела открыть рот, однако сказать надо было так много и так по-разному это можно было сделать. И для Джесса, именно для него я хотела подобрать правильные слова. Я посмотрела на его лицо, одновременно родное и мучительно далекое, и меня охватил испепеляющий стыд. Стыд за все события последних дней, и за наши встречи тоже, а ведь они казались мне совершенно отдельной, только моей, заветной историей. Я опустила глаза на клетчатую клеенку, покрывавшую стол, и смогла лишь выдавить:
– Что сказал отец?
– Что вы прогнали его в бурю. Назвал вас шлюхами и пожалел, что у него нет сыновей.
– Ложь! Мы уговаривали его идти домой! Он проклял нас! Когда мы…
Джесс сжал мою руку.
– Я не поверил ему, Джинни. Знаю, что все сложнее, чем кажется.
– Он был пьян. Точно! По нему трудно понять, походка и речь остаются твердыми. И вчера я попалась, приняла все за чистую моменту! А он просто напился.
– Это его не извиняет.
Стыд – очень сильное чувство. Я не могла смотреть на свои руки, лежащие на столе, и слышать собственные жалобы, не содрогаясь от отвращения. Все, чего мне хотелось, – замолчать, сжаться, исчезнуть. Но вместо этого я вдруг остро почувствовала свою мерзкую телесность: от головы, нелепо утыканной волосами, до холодных и грязных ног. Казалось, кожа отделилась от плоти, а внутри, под ней, осталось саднящая омертвевшая пустота. Я слушала Джесса и находила в его словах лишь бесспорное здравомыслие и искреннее участие, но легче не становилось. Тело кричало, что стыд не скроешь.
– Так что у вас произошло? – повторил он свой вопрос и улыбнулся.
Меня вдруг опять, как тогда, накрыло желание, но теперь оно было неразрывно соединено со стыдом, как сиамский близнец. И само казалось постыдным. Я вспомнила наши разговоры, поцелуй, встречу и поняла, что такого уже не будет. Кончено.
Я перевела дыхание и принялась рассказывать о том, как папа взял грузовик Пита и как его искали, что он нам наговорил и что мы с Роуз ему ответили, и даже что Роуз рассказала мне потом, и как я ей не поверила и поверила одновременно. Джесс слушал меня внимательно с серьезным, застывшим лицом, но полыхающим взглядом. Не говоря ни слова, он вытянул из меня все, и когда я закончила, то поняла, что нахожусь в его власти, но не потому, что он заставил или принудил меня, а потому, что я сама, несмотря на стыд, рассказала ему все.
Он залпом допил кофе и воскликнул:
– Джинни! Да они же хотят уничтожить нас! И я не знаю почему.
За собственными переживаниями я и забыла о его давней обиде на Гарольда и мать.
– Возможно, ты прав, Джесс. Возможно, именно этого они и хотят.
Тай вернулся домой около половины шестого. Уже совсем рассвело, на небе не осталось ни облачка. Упреждая его вопросы по поводу соседа у нас на кухне, я потребовала:
– Джесс, расскажи все Таю.
Он рассказал.
