Я простояла в коридоре минут пять, за это время телефон звонил четырежды, каждый вызов звонков по шесть, не меньше. За окном шумела газонокосилка. В противоположном конце коридора за стеклянной дверью появилась секретарша. Она меня тоже заметила.
Но, что хуже всего, Генри Додж оказался не тем воображаемым «пастором», а… самим собой. Говорил он не низким выразительным голосом, а тусклым и монотонным, сквозь который то и дело прорывалось безуспешно скрываемое волнение. Ему было за пятьдесят, а судя по жизненному опыту казалось – только тридцать.
Я осмотрелась в поисках запасного выхода, чтобы улизнуть незамеченной, но тут в коридор вошел Генри – не в сутане, а в майке и в шортах, заляпанных травой. За окном больше ничего не шумело. До меня дошло, что это он косил траву, а теперь приближался ко мне с самой искренней улыбкой на раскрасневшемся, потном лице. Я отступила назад, упершись лопатками в бетонную стену.
– Джинни! – воскликнул он, подойдя ко мне вплотную.
Мне казалось, будто он оттесняет меня к открытой двери кабинета, хотя, возможно, ничего подобного у него даже в мыслях не было, просто мне слишком хотелось скорее уйти.
– Джинни, беспокоиться не о чем! Гарольд Кларк… – начал он, но тут, на мое счастье, опять зазвонил телефон и он склонился через стол, чтобы ответить. А от меня отвернулся. И я зашагала, а потом побежала к выходу. Ничего не могла с собой поделать. Он оказался слишком не похож на моего «пастора»: слишком незначительный для своего сана, слишком заискивающий перед общиной, слишком потный и грязный, слишком легкомысленный и недалекий.
Я поспешно выехала со стоянки. В зеркало было видно, как Генри машет мне с крыльца.
Вечером после ужина я позвонила Роуз и попросила ее прийти к отцовскому дому, чтобы поговорить. Мы сели на верхнюю ступеньку, но слова не шли. Мы молчали. На западе плыли длинные ленты облаков и где-то у горизонта сливались с кукурузным полем, начинавшимся за дорогой. Над розовой полосой заката голубое небо темнело и становилось лиловым. Сестра наклонилась и стряхнула со ступеньки грязь.
– Роуз, – наконец начала я. – Что же дальше?
– Посмотрим.
– Я боюсь.
– Чего?
– Всего, что связано с отцом.
– Разве мы обращались с ним плохо? – усмехнулась Роуз.
– Некоторые думают, что да.
– А ты сама как думаешь?
Я вспомнила бурю, ссору, его проклятия и особенно четко его вкрадчивые уговоры и близко придвинутое лицо. Даже пять дней спустя меня бросило в дрожь, будто по спине потекла вода. К угрозам я привыкла, но к такому…
– Нет, я так не думаю.
– Ну вот. На этой версии и стой.
– На какой версии?
– Что он ушел в грозу из своеволия и упрямства.
Облака спустились к самому горизонту, скрыв солнце.
– Я не понимаю отца. Просто не понимаю.
– Ты и не должна, ясно? Чего там понимать? Считает себя великим и ужасным, – хмыкнула сестра.
– Я хочу понять.
– А я нет! Но, черт возьми, понимаю отлично. У него все просто, как в букваре: хочу, беру и делаю.
– Нет, не может быть!
– Может.
– Представить не могу! Мы же его дети!
– Брось эти попытки! Ты начинаешь смотреть его глазами и оказываешься в его власти, – проговорила она упавшим голосом. – Как и я тогда оказалась, Джинни! Он говорил и говорил все те годы. Заставил смотреть на мир его глазами. Ему нужен был кто-то. Ему нужна была я! Я так его влекла. Он любил меня, мои волосы, мои глаза, мою дерзость, хоть она порой и выводила его из себя. Конечно, я понимала, что его заводит! Джинни, ты же не хочешь понимать это, представлять это! Нет, нет, нет!
Но я хотела.
– Мы должны с ним поговорить об этом.
– Что? – Роуз аж вскрикнула.
– Серьезно, – попыталась я сказать как можно увереннее, но голос все равно дрожал.
– Не выдумывай!
– Я хочу слышать, что он скажет.
Сверху небо совсем потемнело, однако внизу, у самого горизонта, еще оставалось немного света.
Я задумалась. Ее объяснение казалось правдоподобным и многое объясняло в прошлом, но намерений моих не изменило.
– Я должна услышать, что он скажет.
Совсем стемнело. Сестру я не видела, зато остро чувствовала ее сомнения.
– Хорошо, – наконец согласилась она. – Посмотрим, что будет на церковном обеде.
Каждый год в воскресенье после Дня независимости устраивался общинный обед в честь основания нашей церкви в 1903 году. Мы отправились на него все вместе, двумя семьями, в праздничной одежде, с запеканкой из фарша и макарон и шоколадным печеньем. Роуз всех осмотрела перед тем, как мы расселись по машинам, и заключила:
– Очень респектабельно.
Я заметила отца еще на входе. Выглядел он ужасно. Настолько, что я замерла в дверях, не решаясь войти. Роуз от неожиданности налетела на меня сзади, едва не рассыпав печенье.
– Посмотри на него, – прошептала я.
– Ты думала, Гарольд будет ему стирать и гладить, как мы? Похоже, он с понедельника не переодевался.
– И весь всклокочен. Уж расческу-то мог ему дать.
– А мы могли бы принести ему вещи из дома. Но это не наше дело. Что и требовалось доказать.
– Что?
– Что мы о нем заботились. Все для него делали. – В голосе сестры послышалось горькое торжество.
