– Тай, милый, ты выглядишь таким усталым, – проворковала я.
Гость начал восторженно рассказывать, как много они сегодня успели.
– Компания не одобряет переработки, но я решил, лучше мы сегодня подналяжем, зато быстрее закончим.
– После четвертого продолжите?
– Нет, – помотал головой гость, – я как раз перед ужином говорил Таю, что придется подождать четыре дня, пока фундамент застынет. Так что у ребят будет пара дней на отдых.
Я посмотрела на мужа, однако он сидел, уставившись в окно, тарелка перед ним уже опустела.
– Милый, положить еще что-нибудь?
Он бросил на меня резкий взгляд, поднялся и объявил:
– Если хочу сегодня выспаться, надо заняться свиньями.
Гость явно был настроен поговорить – я покорно слушала, сварила ему кофе и старалась не смотреть на мужа, когда тот вернулся, скинул рабочие ботинки, умылся и прошел через кухню, не говоря ни слова. Гость поглядел на Тая, потом на меня, улыбнулся и принялся рассказывать про свое детство и ферму, на которой вырос, рассуждать, чем Колорадо отличается от Айовы и Канзаса, трепаться про свою бывшую жену и неуправляемого сына-подростка, жаловаться, что электричество вчера отключилось как раз, когда он сел смотреть телевизор. Избавиться мне от него удалось только в десять сорок одну. Когда я поднялась наверх, Тай уже крепко спал. Это была первая ночь после бури.
Надо признаться, в те дни мы все избегали друг друга. Правда, у меня желание одиночества сплеталось со странной тоской: я отчего-то скучала по тем, по ком не должна бы, и избегала тех, по ком скучала. Даже Джесса не хотелось видеть. Утро среды 4 июля, Дня независимости, выдалось тихим и ясным, сидеть дома не было сил. В сторону свалки я не пошла, там все напоминало о Джессе, а отправилась через поля к углу Мэла, мне хотелось найти впадину старого пруда, но я даже не представляла, где искать. Ровные ряды кукурузы тянулись во все стороны по черной плоской равнине, гладкой как асфальт. Пруд, дом, сад, колодец, фундамент сарая – все будто исчезло. Не знаю, почему вдруг это меня так поразило, я ведь сама видела, как падали и горели стены, как бульдозер сравнивал остатки жилища с землей. В начале шестидесятых такая картина была обычной: появились новые мощные тракторы с увеличенным радиусом поворота, поэтому старые изгороди сносили. Бульдозеры то и дело появлялись на наших полях. Помню, делая домашние задания или тайком начесывая волосы по тогдашней моде, я выглядывала в окно и непременно видела их. Отчего же теперь меня охватил такой ужас? Сколько раз я пробегала здесь в шортах и майке (мама считала, что купаться в пруду можно и так), и ноги сами находили дорогу! А теперь я блуждала среди однообразных рядов кукурузы и ничего не узнавала.
Стараясь доказать всем, что ничего особенного не произошло, мы и сами постепенно убедили себя в этом. Уж я-то точно. Столько твердила, что все само образуется, что в конце концов поверила. И еще поверила, будто Роуз, Пит и Тай, которых я в те дни почти не видела, чувствуют себя так же, как и я: потрясены случившимся, но не сломлены. Очевидно, что отцу требовалась психологическая помощь, причем давно; Роуз должна в лицо обвинить его в том, что он с ней сделал, Пит – поддержать ее; Тай, конечно, должен обо всем узнать, и девочки, возможно, тоже. Я представляла новую жизнь после того, как все подспудные конфликты вскроются и мы преодолеем их, отходив положенное число сеансов к психиатру (который мне казался чем-то вроде мануального терапевта). Все вернется на круги своя, только уже с другим подтекстом: меньше злости и тревоги, больше если уж не любви, то хотя бы принятия и умиротворения. Мысли о Джессе Кларке уйдут.
И еще я позволила себе – всего дважды – представить ребенка, рождение которого станет долгожданным вознаграждением для меня и добрым предзнаменованием для всех нас. Он не хотел приходить раньше, ибо видел, что мы не готовы, но с ростом самосознания (главным образом у отца, но и у нас тоже) начнется счастливая жизнь.
Психиатр, несомненно, встанет на нашу сторону – на сторону Роуз. Мы придем в его залитый солнцем кабинет, и он, сидя посередине между папой и нами, будет точно и корректно формулировать наши претензии. Его слова обезоружат отца и разрушат стены гнева, растворят цемент, скрепляющий их, а кирпичи, складывающие их, раздробят в пыль. Не будет ни криков, ни угроз, потому что психиатр их не допустит. Возможно, не все получится идеально, но ведь Гарольд Кларк прав. Ради того, что было создано с таким трудом, стоит постараться.
Единственное, чего я не могла представить, как все разлетается в щепки.
