Надо было сообщить Роуз. Я ворвалась к ней в дом и выпалила новость с порога. Она тут же отправила Линду на улицу встречать Пита и смотреть, не появится ли Джесс.
– Он бегает, – объяснила мне сестра, когда Линда выскочила за дверь. – Я видела его на дороге полчаса назад.
– Боже мой! До сих пор поверить не могу! – выдохнула я, перешагнула через расстеленную на полу ткань с пришпиленной к ней выкройкой и упала в кресло. Роуз, встав на колени, продолжила прикалывать оставшиеся детали. Я не выдержала: – Роуз!
– Что? – отозвалась она раздраженно.
Я не решилась ответить, посчитав, что обидела ее чем-то. Когда сообщаю дурные вести, всегда чувствую себя немного виноватой, словно хвастаюсь тем, чего еще не знает другой. Роуз вытаскивала иголки из игольницы-помидорки и вкалывала их в шуршащую папиросную бумагу, потом села на пятки и, склонив голову набок, осмотрела свою работу. Волосы она забрала в хвост. Сестра подняла руку и лениво стащила резинку с блестящих темных волос, а потом снова скрепила, потуже. Судя по тому, как свисала на ней блузка, она была без протеза.
– Ну? – протянула она.
– Просто я представила… Это же ночной кошмар любого фермера! Меня чуть не вырвало.
– Да, случай ужасный, признаю, – сказала она, взяла ножницы и посмотрела на меня. – Но я же говорила, обессиленный – это недостаточно. Мне плевать на их страдания, тем более, пострадав, они снова считают себя невинными. Думаешь, Гитлер не выл от боли и ужаса, умирая? Тебе что, и его жалко? Если он, умирая, верил, что его дело правое, что евреи сами заслужили такой участи и что он успел выполнить свое предназначение, неужели тебя не порадуют его страдания? Любого страдания будет мало, если нет раскаяния. Если нет стремления загладить вину перед теми, кого растоптал. Иначе нет баланса.
– Но это же Гарольд, не папа.
– А какая разница? Знаешь, что мне рассказал Джесс еще из прошлых времен? Однажды Гарольд проехался на жатке прямо по олененку, который лежал на поле среди кукурузы. Не пропустил ряд, не свернул, не остановился и не шугнул малыша.
– Может, просто не заметил?
– А потом оставил израненного зверя умирать. Даже не добил, чтобы не мучился.
– О, Роуз! – Я разрыдалась.
– И отец убивал зверей на полях. Кроликов и птиц точно, про оленей не знаю, – проговорила сестра и едва заметно улыбнулась, взглянув на меня. – Я тоже ревела, когда Джесс рассказал, а на следующий день помогала Питу грузить свиней на продажу. Папа говорит в таких случаях: «Это жизнь. Это ферма». И я скажу: «Гарольд, черт побери, надо было проверять бак с водой. Это ферма». Они придумали для нас правила, вот пусть теперь сами по ним и живут.
Я огляделась. Удивительно, но слова сестры подействовали на меня успокаивающе, была в них какая-то обнадеживающе простая логика.
– Девочкам ты скажешь то же самое?
Она дважды щелкнула ножницами, разрезая ткань, а потом отложила их и посмотрела на меня.
– Если отец доберется до них, я помогу им узнать про зло и расплату. А если нет, оставлю им роскошь сострадания и веры в лучшее.
– Как у тебя все просто, – вздохнула я и, подумав, добавила: – Нет, я имела в виду, как все кажется легко.
– Джинни, у меня нет сомнений, потому что я уже давно все обдумала – еще в больнице, после операции. Смерть мамы, отец, пьянство Пита, расставание с девочками и, наконец, в довершение всего потеря груди – если все это случайности, то как жить дальше? Должно же быть что-то! Порядок, правота. Справедливость, в конце концов! – Роуз замолчала и принялась вырезать подол юбки. – Нынешнее сумасшествие отца – оно для него как укрытие. Ну ты же знаешь, кого все винят. Но дело даже не в этом.
– А в чем?
– Теперь я не смогу увидеть в его глазах осознание и раскаяние. Пока он ведет себя как псих, с него и взятки гладки.
Линда распахнула настежь входную дверь и влетела в дом, ведя за собой Джесса.
– Я пробежала до гравийки, мама, – выпалила она, запыхавшись.
Джесс уже все знал, это было понятно по его посеревшему лицу. Линда ему рассказала. Я спустила ноги с кресла и выпрямилась. Джесс посмотрел на Роуз, на меня, потом вновь на Роуз и вытер лицо майкой, обнажив на секунду идеальный пресс. Роуз аккуратно сложила вырезанную ткань и бумажную выкройку. Джесс вошел в гостиную.
– Линда, пойди на кухню и принеси всем лимонаду, а потом возвращайся на улицу, у нас тут взрослый разговор, – спокойно сказала Роуз. Девочка не тронулась с места, и Роуз добавила: – Мы дошьем после обеда.
– Несмотря ни на что?
– Несмотря ни на что.
– Я хочу сделать сэндвичи и взять на улицу.
– Хорошо, – кивнула Роуз, подумав секунду.
Я отвернулась, обычная бойкая деловитость сестры начинала меня раздражать.
– Хорошо, – кивнула Линда в ответ и на секунду застыла, будто растерялась, так быстро получив разрешение.
– Иди, – велела Роуз. – Пить хочется.
Джесс сидел на стуле, откинувшись на спинку и прислонившись головой к стене, словно рассматривал потолок.
Линда принесла стаканы с лимонадом, как и положено, поставив их на поднос, и обошла всех, предлагая напиток:
– Лимонада, тетя Джинни?
