– Да, спасибо, – проговорила я и улыбнулась, чтобы подбодрить племянницу. Она улыбнулась мне в ответ с заметным облегчением.
– Пожалуйста, тетя Джинни.
– Немного пролилось на поднос, – сделала замечание Роуз. – Будь аккуратнее.
Линда ушла на кухню. Немного погодя хлопнула входная дверь.
– Тебя это не касается, Джесс, – сказала Роуз. – Просто не лезь туда.
Джесс промолчал, а Роуз продолжила:
– Он унизил тебя. Хотел и тебя, и нас втоптать в грязь – вместе, на людях. И то, что с ним случилось, не отменяет его подлости.
– Знаю, – глухо ответил Джесс низким и грубым голосом, настолько незнакомым, что я даже не смогла уловить тон.
– Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Даже если сам не знаешь – я знаю. Тебе его жалко, но при этом ты надеешься, что сможешь подобраться к нему, расположить его. Думаешь, если поможешь ему, он в благодарность даст тебе то, что ты хочешь. Не надейся, не даст!
– Ну не знаю… – вмешалась я, но Роуз перебила, даже не повернувшись ко мне, а обращаясь только к Джессу.
– Джинни всегда надеется до последнего и вопреки всему верит в лучшее, – сказала она.
– Гарольд мог измениться. Мог, э-э, раскаяться. Такое случается, когда люди, э-э, теряют что-то… – Я чуть не ляпнула «видят свет» и дико покраснела.
Сестра не повернулась ко мне, проговорила, не отрывая глаз от Джесса:
– Никогда такому не бывать, если ты простишь его первым. Если сам пойдешь к нему. Как всегда делала твоя мать.
Я попыталась вмешаться:
– Роуз…
Она наконец обернулась ко мне и без тени сомнения произнесла:
– Он должен знать, как они жили, чтобы понимать все про Гарольда.
– Я знаю, как они жили, – буркнул Джесс. – Она все сносила.
– Она всегда извинялась первой! – воскликнула Роуз. – Даже если Гарольд был неправ! Даже если он орал и срывался на нее без причины! Извинялась всегда она! Знаете, что она мне однажды сказала? «Что толку обижаться? Он все равно продержится дольше да еще и будет высмеивать меня перед соседями, жалуясь всем и каждому, что я с ним не разговариваю. Ладно, надеюсь, потом сам поймет, что был неправ». Как бы не так! Ничего он не понял! И теперь не поймет. С чего вдруг? Совесть проснется?
Джесс смотрел на Роуз не отрываясь. Я считала, что ей лучше сбавить обороты, но, вообще-то, она говорила правду. И даже не преувеличивала.
– Он не очень-то ее ценил, – вставила я. – Помню, когда она узнала, что я выхожу замуж за Тая, то сказала: «Изображай недотрогу, Джинни. Будь твоя мама жива, она бы посоветовала то же самое. Я никогда не строила из себя неприступную и теперь жалею. Это не только ухажеров касается, надо и с мужем как-то изловчиться не быть доступной».
– Это совсем другое, – отмахнулся Джесс.
– Думаешь? – переспросила Роуз тихо, но пронзительно. Взгляд ее был словно комната, из которой ему не выбраться. Вопреки всему, какая-то часть меня с отстраненным любопытством наблюдала за тем, как триумфально сестра окружила его и склонила на свою сторону. Я прекрасно – на собственной шкуре – знала эту ее тактику.
– Он отказался от тебя. Отослал прочь. А потом четырнадцать лет ждал момента, чтобы отомстить. Этого мало? Если вы действительно думаете, что он раскается, – надо дать ему время. Подождать окончательного «излечения». Вот тебе мой совет. Нет, конечно, можно рвануть к нему прямо сейчас, преисполнившись жалости и сострадания, но опыт показывает, что так его уважения не добьешься. А если не заставишь его уважать себя – он унизит снова.
– О боже, – выдохнул Джесс.
Роуз поставила стакан на журнальный столик, поднялась, подошла к нему и склонилась, опершись обеими руками о ручки кресла. Он поднял на нее взгляд. Роуз мягко заговорила, глядя ему прямо в глаза:
– Ты же сам говорил, что они задумали извести нас. Сделали для нас законом каждую свою блажь, каждую прихоть. Говорил, что усвоил этот урок после всего того, что пережил, после войны во Вьетнаме. Сам говорил: «Роуз, ветераны Вьетнама – живое доказательство их бесчеловечности». Это же твои слова!
– Знаю и по-прежнему верю, – тихо проговорил Джесс, – но теперь…
Роуз выпрямилась, обвела нас взглядом и сказала:
– Вы оба, похоже, думаете, что это игра, что вы сможете решать, вступать в нее или нет, следовать своим чувствам или выйти в любой момент, если не понравится. Что ж, вы, допустим, и можете, а я – нет! Для меня это вопрос жизни и смерти. Если я не смогу отыграться за все, что отец сделал со мной, прежде чем умру… – Она не закончила, застыв с бледным решительным лицом. – Я не могу смириться, что другой жизни не будет. Просто не могу! Я была уверена, что переживу его. И пусть он отобрал половину моей жизни, но другая останется моей. Только моей собственной! Но теперь мне уже кажется, что и этому не бывать, он переживет, он подомнет меня под себя, и не останется ничего…
Роуз тяжело вздохнула, мы с Джессом не смотрели друг на друга.
