Когда я добралась до карьера, оказалось, что он доверху заполнен мутной водой. Ржавая сетка скрылась за зарослями чертополоха и дикой травы («Бородач, просо веничное, аир обыкновенный», – перечислил бы Джесс). Я не могла ни вспомнить, ни разглядеть в непрозрачной воде, где мелководье, а где глубина, так что нырять опасалась. Школьниками мы с бесхитростным любопытством вытаскивали со дна всякую ржавую рухлядь: автомобильные диски, консервные банки, помятые бочки. Теперь даже думать не хотелось, что скрывается под водой. Но и возвращаться домой не хотелось, как и не хотелось уезжать отсюда в Пайк или Кэбот. Мутная вода лежала спокойно, ветер не дул. На берегу мусора хватало, он валялся, оплетенный сорняками, видимо, так давно, что его даже огибали тропинки. По одной из них я и двинулась в сторону, где виднелись заросли черемухи и боярышника. На кустах шиповника набухали плоды, увенчанные золотистыми пушком. По веткам стелился вездесущий вьюнок, его жемчужно-белые граммофончики уже начали закрываться на полуденном солнце.
Дома мне становилось тревожно от мыслей, что нас обсуждают, скверно – от мыслей, что над нами потешаются и не одобряют, но больнее всего – от мыслей, что за нами просто с любопытством наблюдают, что жалящий, яростный стыд, изводящий меня все эти годы – ничто для соседей, достаточно близких, чтобы следить за нашей жизнью, но бесконечно далеких, чтобы понять и разделить наши чувства. Теперь же на расстоянии их безразличие казалось благом и давало надежду, что трудности, с которыми мы столкнулись, преходящи и не способны разрушить привычный ход жизни, моей жизни, жизни нашей семьи.
Вдалеке от фермы проще поверить, что главное – набраться терпения. Жизнь отсюда виделась крепким канатом, пусть и с парой случайных узлов. Я не знала ни одной семьи в округе Зебулон, которой бы не пришлось столкнуться с раздорами и утратами. В конце концов, не это ли излюбленная тема разговоров: куда ведут нынешние конфликты и чем закончились прошлые, как они повлияли на нас и как изменили? И не заканчиваются ли подобные разговоры тем, что все не зря, все к лучшему и на смену страданиям приходят процветание, мир или хотя бы ощущение полноты жизни?
Я дошла до деревьев и остановилась в их пятнистой тени. Только тогда я поняла, что все это время ощущала чье-то присутствие – по еле различимому звуку шагов, по внезапно стихшему пению птиц. Увидев мужскую фигуру, шагнувшую к кромке воды, чтобы бросить гость камешков (и даже различив отдаленный всплеск), я отчего-то совершенно не удивилась, узнав Пита, однако из тени выходить не торопилась. Он постоял какое-то время, глядя на воду, развернулся и пошел в мою сторону. Мне захотелось спрятаться.
Но, конечно же, я не стала. Чего я совершенно не умела, так это отказываться от «подарков», которые подбрасывала мне судьба.
Симпатия к Питу, возродившаяся за игровым столом, не успела еще померкнуть и, более того, заставила взглянуть на прошедшие годы по-новому. Поведение Пита с отцом стало казаться более честным по сравнению с молчаливым соглашательством Тая: разрушительным, но недвусмысленным, грубым, но неравнодушным, раздраженным, но не корыстным и даже почти благородным в последние четыре года после признания Роуз. Сам факт, что она рассказала обо всем мужу, говорил о многом.
Заметив меня, Пит приостановился, улыбнулся и двинулся навстречу. Когда он был достаточно близко, я крикнула:
– Отлыниваешь от работы?
– Решил вернуться по другой дороге из Мейсон-Сити, – пояснил он, подходя. – Только самоубийца будет здесь купаться.
Мы развернулись и пошли к моей машине.
– Где твой пикап? Что-то я его не заметила.
– С северной стороны карьера есть старая дорога, по которой раньше вывозили породу. Она уходит прямо в воду.
– Один парень из класса Тая как-то въехал по ней прямо в карьер.
– Да уж, чего туда только не сбрасывали. Это как окна в заброшенных зданиях – так и тянет их разбить.
– Что Роуз сегодня делает?
– Что-то с девочками. Не помню точно. А ты тут какими судьбами? Никогда тебя здесь не видел.
Мне нравилось вот так болтать с Питом, запросто, по-дружески. Дома получалось говорить только о работе и делах.
– Захотелось искупаться. Мне помнилось, что вода здесь чище.
– Бывает и чище, сейчас просто дождями грязи намыло. Но я бы и в чистую не полез – бактерий много. У Джека Стэнли здесь неподалеку загон для откорма скота, все сюда стекает, – фыркнул Пит и махнул рукой на северо-запад.
– Старшеклассники здесь купаются.
– Главное – нос зажать.
Я рассмеялась, но, глядя на Пита, вспомнила, что оказалась здесь не случайно. Он тоже был как-то связан с тем, что привело меня сюда, – его имя значилось в документах, привезенных Кеном Лассалем. Я почувствовала, как изнуряющий стыд возвращается, вытесняя мимолетное облегчение. И жизнь, затянутая в узел, показалась уже не крепким канатом, а тонкой нитью. Даже если я промолчу об иске, непринужденность все равно не вернется, а потому я сказала:
– Я сбежала от мыслей об иске.
– Что?
