Слова сестры, хоть и жесткие, не вызвали у меня отторжения, потому что это правда, абсолютная правда. Нам наконец-то удалось дойти до сути, какой бы горькой она ни была. Я видела, что с Джессом происходит то же самое. После церковного обеда он потерял ориентир, и Роуз своей яростной убежденностью развернула его в свою сторону.
Вот почему так получилось, что мы трое, включая Пита, отвернулись от Гарольда: не навещали его в больнице, не проведывали дома, не приносили готовые обеды и даже не интересовались самочувствием. Возможно, со стороны казалось, будто Роуз, Джесс и я спрятались. С Питом же происходило нечто иное, но, как ни странно, мне даже не хотелось разбираться, что именно.
Конечно, до нас долетали слухи о самочувствии Гарольда. Как-то я столкнулась с Лореном в Пайке, естественно, мы не разошлись молча, а перекинулись парой слов, но дружеский беседой это не назовешь. Выглядел он измученным и обозленным, но даже это не заставило меня отказаться от холодной безучастности, потому что она казалось абсолютно справедливой и правильной.
С Таем мы по-прежнему молчали, позволяя жизни идти своим чередом, а страстям немного поутихнуть. Выучка соблюдать видимость была второй натурой, делающей отношения пусть не теплыми, но ясными и крепкими.
Становилось все жарче, на горизонте то и дело появлялись грозовые тучи, но пока шли мимо. На помидорных плетях висели зеленые завязи, поспевали желтые перцы, стрелы лука толщиной в четыре пальца сильно вытянулись, значит, скоро полягут; крепкие стручки фасоли прятались среди сердцевидных листьев, огурцы начали стелиться. Теперь по утрам я работала в огороде.
Одним таким утром, 17 июля, я выпалывала марь из фасоли, когда услышала, как к дому подъехала машина. Было достаточно рано, около восьми. Вытерев руки о шорты, я пошла взглянуть, кто там. На крыльце стоял и заглядывал в окошко Кен Лассаль.
– Чем могу помочь? – спросила я. Вопрос прозвучал формально и холодно. Кен развернулся и протянул мне бумаги.
– Это вам: тебе, Таю, Роуз и Питу.
Я показала запачканные руки и попросила:
– Может, так скажешь?
– Что ж, Джинни, – он замялся перед тем, как назвать меня по-дружески, – ваш отец подал иск, чтобы отсудить у вас ферму. Кэролайн на его стороне. Советую вам найти хорошего адвоката.
– Я думала, ты наш адвокат.
– Я не могу. Это противоречит профессиональной этике, – сказал он, глядя мне в глаза. – Да и не хочу, честно говоря. Мне кажется, вы плохо обошлись с отцом.
– Мы не просили отдавать нам ферму.
– Я предпочту воздержаться от подобных разговоров. Адвоката можно нанять в Мейсон-Сити, или в Форт-Додже, или еще где-то. Он вам понадобится.
Кен оставил документы на качелях и стал спускаться с крыльца, больше не взглянув на меня. Мне будто пощечину влепили.
Когда Кэролайн было четырнадцать, а мне двадцать два и я уже почти три года была замужем, она зашла ко мне как-то после ужина и заявила, что ей дали главную роль в спектакле, из всех старшеклассниц выбрали именно ее. Правда, оказалось, что роль не совсем главная, ей досталась партия одной из подружек главной героини в мюзикле «Приятель», но суть заключалась не в этом. По роли ей нужно было петь и танцевать в открытом платье-чарльстон, и она боялась, что отцу это не понравится. Я согласилась прикрывать ее отсутствие и забирать из школы после репетиций. Отцу я сказала, что у нее специальный проект по литературе, и, в общем, не сильно соврала, потому что учитель-словесник отвечал у них за постановку. Когда она сильно задерживалась, я брала на себя часть ее обязанностей по ферме.
Обычно я приезжала за ней чуть раньше и смотрела, как они заканчивают репетировать. Кэролайн играла ужасно. Ее, скорее всего, выбрали только из-за голоса – большинство песен исполняла она, остальные девочки мало попадали в ноты и скорее визжали, чем пели. Кэролайн хотя бы можно было спокойно слушать, но говорила она деревянным голосом, а танцевала – два чарльстона и один вальс – так, что хотелось плакать. По сюжету ей полагалось целовать партнера. Когда после поцелуя они отодвинулись друг от друга, между ними блеснула нитка слюны. На сцене все фыркнули, парень покраснел. Кэролайн же, похоже, вообще ничего не заметила. Репетиции шли, а видимых улучшений не наблюдалось. Даже на последнем прогоне ее танцы оставались неуклюжими, голос в конце каждой фразы взлетал вверх, будто она без конца задавала всем вопросы. Я с ужасом ждала премьеры и радовалась, что никому ничего не рассказала, даже Таю. Накануне вечером я позвонила Роуз и только с ней шепотом поделилась страхами о грядущем позоре.
