— Конечно, — сказал Рыжий, придвигая тарелку. — А если бы назвал идиотами военных или Господина Правителя, Сеньора Гобернанте, как его тут называют, то и вас бы уже не было в этом ресторане. А ваш знакомый просто проспал. Я сам в первый день немного выпил и проспал часов четырнадцать.
Он принялся за свою рыбу с жареной картошкой.
— Странный сегодня день, — сказал я.
Рыжий кивнул.
— Здесь это часто бывает. То холера, то переворот.
— Переворот?
— Дерьмовая рыба, — сказал Рыжий, отодвигая тарелку. — И картошка недожаренная. Переворот — это один из трех вариантов. Второй вариант — умер Сеньор Гобернанте, а генералы не знают, что делать. Пока, наверное, решили, что народу лучше об этом не знать. Двойников хватит лет на тридцать. Вариант третий — кто-то пустил слух о смерти Сеньора Гобернанте, чтобы половить рыбку в мутной воде. В любом случае, отсюда надо делать ноги. И чем быстрее, тем лучше.
Он опять придвинул тарелку и начал ковырять в ней вилкой.
— Сегодня в аэропорту сумасшедший дом, а завтра я попробую улететь на первом же самолете, где будут места. Здесь мы как утки с перебитыми крыльями во время осенней охоты. Можем, конечно, спрятаться в камышах, но это ненадолго.
— А мы-то в чем виноваты?
— Американцы виноваты всегда и во всем. А Сеньор Гобернанте трудится с утра до ночи, чтобы бороться с американскими кознями.
Рыжий огляделся, потом продолжил:
— На данном этапе задача армии, полиции и службы охраны Сеньора Гобернанте — это уничтожить оппозицию и всякое инакомыслие.
— Оппозиция? — удивился я. — При таком контроле?
Рыжий еще раз огляделся и почти шепотом сказал:
— Если будете в городе, то в местах, где нет камер слежения, на стенах можно увидеть листки с буквами «L—I». Это, дорогой друг, «Либертад» и «Игвальдад» — свобода и равенство. Конечно, по большей части, это детский сад, но хоть какое-то напоминание, что не все здесь верят в программу тысячелетнего счастья.
Тут он наклонился ко мне и сказал еще тише:
— Основная часть оппозиции, конечно, за границей. Вот уж они разносят режим от головы до хвоста. Поэтому тут запрещены все соцсети, кроме одной, официальной, с входом по паспорту. А уж там модераторы изучают каждую запятую. Не дай бог, вы поставите пост с многоточием. Вас на следующий день приволокут в полицию и потребуют объяснений.
Я покачал головой, но Рыжий не остановился:
— А если хотите настоящего адреналина — возьмите чистый лист бумаги и выйдите с ним на главную площадь к Дворцу Правосудия. Готов поставить сто долларов против одного, что через пятнадцать секунд вы окажетесь в полиции, где вам зададут гениальный вопрос: если вы хотели написать, что любите Сеньора Гобернанте, почему не написали? А если не любите, то почему до сих пор не арестованы?
Я кивнул, изображая понимание и сочувствие. Рыжий продолжил:
— Фотографировать военного, полицейского или здание правительства — это штраф пять тысяч долларов, месяц тюрьмы и конфискация телефона.
Я предполагал нечто подобное, но пока не придавал этому значения. У меня были простые планы: пляж, море, пиво, и постараться не ввязываться в политические скандалы. Рыжий пристально посмотрел на меня.
— Уверен, капитан советовал вам не выходить за территорию отеля.
— Он рекомендовал.
— Ага. Здесь «рекомендация» — это когда вас еще не ударили прикладом по почкам, но уже очень этого хотят. В случае большой охоты все утки должны быть на виду. Представьте себе охотника, который гоняется за отдельно взятой уткой по всему болоту. Это же неудобно! Гораздо лучше, если все утки соберутся в одном месте и тихонько там сидят.
Я прикинул себя на месте утки и слегка напрягся.
— И что должно произойти, чтобы началась охота за американцами?
Рыжий вздохнул, словно объясняя очевидное.
— Да что угодно! Тут почти все считают, что американцы благоденствуют в грехах и пороках. Так что Сеньор Гобернанте вполне может решить, что все гринго, приехавшие на остров, — лазутчики и террористы, замышляющие испортить программу тысячелетнего счастья. Или среди них попадаются лазутчики. Или лазутчиков нет, но было бы неплохо это выяснить окончательно и бесповоротно.
Он вытер рот салфеткой, на мгновение задумался и заявил с деловитостью человека, уже все решившего:
— Поэтому я завтра на самолет. В любую страну. Хоть в Новую Зеландию.
Он встал, попрощался и пошел к выходу. А я направился к барной стойке. После первой кружки пива я решил, что этого хватит и надо идти в номер смотреть телевизор, чтобы во всем разобраться, но потом решил: раз день выдался непростым, то он требует анализа прямо тут, в баре, и заказал еще одну кружку.
В три часа ночи меня разбудил стук в дверь. Громкий, настойчивый. В такое время и таким образом стучат, чтобы сообщить о большой беде. Что случилось? Пожар, землетрясение, цунами или нечто такое, что еще не успели назвать, но что уже нависло над этим островом? Я подошел к двери, прислушался, спросил:
— Кто там?
В ответ послышался сдавленный голос. Говорили по-английски с чудовищным акцентом.
— Сеньор, это Хосе, администратор отеля. У меня важное сообщение.