Когда Анна ушла и мамка увела детей спать, а князь, раздевшись, лег в постель и к нему в длинной ночной рубашке прильнула жена, защемило еще сильнее. Они долго лежали, не говоря ни слова: он на спине, заложив руки за голову, а она на боку, прижавшись к нему хрупким, нежным телом. Вдруг княгиня всхлипнула и обеими руками ухватилась за его согнутый локоть.
— Ты чего вскинулась, Евдокиюшка? — повернулся к ней Дмитрий Иванович. — Аль привиделось плохое?
— Сердце болит, Митрей, — сказала она тихо. — Посекут тебя басурмане, останусь я сиротинушкой.
На ресницах ее прозрачными бусинками повисли слезы. Князь прижал жену к груди, погладил ее, как маленькую, по голове и шутливо произнес:
— Да неужто я дурной, так и полезу на рожон! Сама ведь зашила в рубаху мне заговоренный корень. Да меня теперь никакая вражеская сабля не тронет. И стрела отлетит…
— Не шути, Митрей, грех шутить. Наперед ведаю, полезешь в самое пекло. Знаю я тебя.
— Ясочка ты моя, — продолжал князь прежним тоном, улыбаясь и целуя жену в мокрые глаза. — У меня воинов тьма-тьмущая. Пока я наперед-то проберусь, всех басурман как ветром сдует.
— Митрей! — жена прижалась к нему и заплакала навзрыд. — Не ходи ныне воеводить сам. Пошли кого ни на есть. Коль тебя не станет, пропадать Москве и всем нам.
Дмитрий Иванович нахмурил брови, тихонько отстранил жену.
— Пустое просишь, Евдокиюшка, — сказал он строго. — Ведаю, не со зла такое молвишь, да все едино негоже то мне. Князь я аль заяц лесной?
Князь резко выбросил руку к окну.
— Погляди, Евдокиюшка, сколь ратников в Кремле. И молодые, и старые. Кинули дома, детей, жен кинули. Кои возвернутся, а кои там и лягут костьми, на бранном поле. А для чего кинули?
Лицо князя запылало от возбуждения.
— Исстрадалась Русь под игом басурманским. Нету мочи более терпеть. Грудью встал народ русский помериться с черной силой вражьей. Как могу я на задах прятаться?
Князь спустил босые ноги с постели.
— Нет, моя женушка. Сам поведу рати, и, коль суждено мне умереть, моя кровь прольется не даром. Сын мой старшой, Васенька, за меня рассчитается с нехристями… Да и вовсе не умирать я иду на поле ратное, а победить! Чуешь, Евдокиюшка, победить!
Князь снова лег, закинув руки за голову. Княгиня глазами, полными слез, впилась в его лицо, словно хотела на всю жизнь запомнить дорогие черты, а затем, схватив его за голову, принялась с неуемным жаром целовать лоб, щеки, губы. И князь полностью отдался во власть ее ласки. Как он любил ее в такие минуты…
Княгиня уже не просила мужа отказаться от опасного похода. Примирившись с неизбежным, она долго молчала. И лишь когда в горницу стали пробиваться первые проблески рассвета, она тихо и мягко проговорила с грустным вздохом:
— Неугомонный ты у меня… И непослушный… Я помолюсь за тебя…
Наутро был назначен всенародный прощальный молебен в Успенском соборе. Пока воеводы под началом Боброка и Бренка собирали ратников на соборной площади, Дмитрий Иванович дал указание боярину Свиблу позвать Семена Мелика и Ерему. Когда они вошли вместе со Свиблом и стали у двери, князь поманил их пальцем к себе, усадил на лавку и сел сам.
— Тут, Семен, такое дело… Раз мы выступаем ныне в поход, мне надобны зоркие глаза там, в Диком поле, поближе к Мамаевым стойбищам. Посылаю тебя в дальнюю крепкую сторожу. Знаю, опасно сие, чуть ли не в самое логово зверя тебя посылаю, а надо, ой как надо знать все, чего там у хана деется.
Князь поднялся, отошел к окну, минуту смотрел, как стая воробьев шмыгала в густой зелени березы.
— Вдобавок к твоим храбрецам, Семен, даю тебе с десяток моих юношей гридей. Старшим велю быть у них Ереме, а сам он под твое начало встанет. — Князь слегка подмигнул Ереме. — Как, Ерема, справишься? Ты ведь как говоришь: «У них своя смекалка, а у нас своя».
— Точно так, княже, — зардевшись, ответил Ерема.
— Ну то-то же!
Князь развернул свой земельный листок, пригласил обоих к столу.
— Вот зрите в оба глаза: сие реки Быстрая и Тихая Сосны, протекают в Дон. Тут сторóжа Василия Тупика рыскает. Поведайте ему, что мы уже выступили в поход, а сами продвиньтесь подалее на юг, к реке Воронеж. Зорко все там высматривайте. Чуть тронется Мамай, сразу весть нам шлите туда, где мы в походе будем. А какого ордынца поймаете, и его давайте ко мне спешно. Нынче и скачите.
Когда Мелик с Еремой ушли, князь усадил рядом с собой боярина Свибла и сказал доверительно:
— Ну, Федор Андреич, с тобой мы уже все обговорили. Останешься тут в Москве за хозяина, наместником моим. — Он помолчал немного и добавил: — Ежели случится чего, ну со мной, оберегай княгиню мою с детьми. Пуще глаза береги наследника моего Василия… Я тож остался после батюшки моего девяти лет от роду, а не пропал… Авось и ему, ежели чего, бог поможет.
— Ну чего ты, княже, право, — с чувством сказал боярин. — Уж сколь раз в сечах бывал, а все обходилось.
Князь будто не слышал слов Свибла. Как видно, ему трудно было говорить об этом, но он продолжал:
