— Вы знаете, — обратилась она ко мнѣ, — Тосикъ иногда проснется ночью и спрашиваетъ: «Мама, ты спишь?» «Нѣтъ, а что?» «Мамочка, какъ я ѣсть хочу.... Хоть бы самый маленькій кусочекъ хлѣба съѣсть».... И слышу, какъ онъ плачетъ, тихонько, осторожно, чтобы я не услышала....
Если одни проводили темные, голодные вечера, другіе зато веселились. Балы, театры, концерты слѣдовали одинъ за другимъ.
Тауцы имѣли собственный драматическій кружокъ. Предсѣдателемъ его состоялъ бывшій Мировой, а при большевикахъ народный судья.
Во время войны свою нѣмецкую фамилію — Гаммерманъ, онъ перемѣнилъ на русскую и сталъ называться Молотковымъ. О немъ разсказывали, что до революціи онъ никому въ городѣ не подавалъ руки и высшимъ человѣческимъ достиженіемъ считалъ чинъ тайнаго совѣтника. Я познакомился съ нимъ случайно, въ паркѣ, вскорѣ послѣ моего пріѣзда.
— Исполкомъ всего міра, — какая это свѣтлая мечта, — сказалъ бывшій кандидатъ на тайнаго совѣтника.
Высокій и худой, какъ прутъ, Молотковъ обладалъ даромъ приспособленія въ изумительной степени. Со всѣми комиссарами онъ былъ въ дружескихъ отношеніяхъ и первый подавалъ имъ руку. Предсѣдатель чрезвычайки и Стуловъ часто завтракали у него. Пріѣзжавшія изъ Москвы «лица» останавливались у Молоткова. И, зато, реквизиціи, обыски и уплотненія не угрожали ему, и въ домѣ народнаго судьи было тепло и свѣтло.
Въ театрѣ чаще всего ставили Островскаго; на концертахъ играли обыкновенно Персидскій маршъ, «Та-ра-ра-бум-бія, сижу на тумбѣ я» и заканчивали Интернаціоналомъ; въ антрактахъ же товарищъ Стуловъ подбиралъ на губной гармоникѣ только что слышанные мотивы. На балахъ веселились до упаду и танцовали менуэтъ, па д-Эспань, гопакъ, вальсъ, — словомъ, кто, что умѣлъ и кто даже ничего не умѣлъ.
На этихъ ассамблеяхъ комиссары старались щегольнуть новыми рейтузами, золотыми цѣпочками и, что считалось особеннымъ шикомъ, высокими шнурованными ботинками. Ихъ супруги старались затмить другъ друга нарядами и драгоцѣнностями. Одна изъ комиссарскихъ дамъ явилась на балъ, надѣвъ 11 колецъ, два браслета съ изумрудами, брошку, пару сережекъ, черепаховый гребень со стразами и часы на длинной золотой цѣпочкѣ. Всякій, взглянувъ на этотъ блескъ, зналъ, что это не кто-нибудь, а мадамъ Комлева, жена предсѣдателя мѣстной чеки.
Пока жены танцовали, комиссары толковали между собой о партійныхъ дѣлахъ, о вновь полученномъ въ Продкомѣ сапожномъ товарѣ, саботажѣ, спекулянтахъ и о прочихъ государственныхъ матеріяхъ.
Неизмѣнно къ концу увеселенія товарищи комиссары начинали благоухать самогономъ, и ихъ супружницы разводили правителей по домамъ. Иногда эти вечера разнообразились неожиданными происшествіями. Такъ, однажды, мадамъ Комлева, кинувъ своего кавалера, бросилась къ вновь пришедшей дѣвицѣ и вцѣпилась ей въ волосы.
— Я тебѣ дамъ, какъ законныхъ мужей отбивать, шлюха ты несчастная....
Шлюха несчастная въ долгу не осталась — укусила врага за палецъ и оцарапала ему щеку. Комендантъ Фунтъ побѣжалъ на кухню, схватилъ ведро и облилъ соперницъ водой. Ихъ развели, вытерли полъ шваброй, и танцы продолжались, какъ ни въ чемъ не бывало.
Наука тоже не терпѣла ущерба. Всякому было предоставлеко право читать лекціи на всякія темы, за исключеніемъ, конечно, контръ-революціонныхъ. Особенно старались просвѣтить красноармейцевъ.
Однажды, ex-officio я долженъ былъ присутствовать на одной изъ такихъ лекцій. Читалъ товарищъ-предсѣдатель земледѣльческаго кооператива.
— Товарищи, — гремѣлъ лекторъ, — Бога нѣтъ, Богъ — выдумка поповъ. Вы не знаете, почему его придумали? Вы послушайте меня, пока я вамъ говорю. Былъ такой ученый, англичанинъ, Дарвинъ. Такъ вотъ онъ задумался: откуда взялся человѣкъ? И онъ сказалъ — человѣкъ отъ обезьяны взялся. Какъ онъ это придумалъ, такъ и другіе ученые подтвердили. И вы думаете, что ему что-нибудь за это было? Его, товарищи, ни въ Сибирь не сослали, и въ крѣпость не посадили. А сами англичане дали ему много денегъ за эти книги, а король даже орденъ на него повѣсилъ. Это называется у нихъ свобода слова. А была у насъ свобода слова?
Не было свободы...
Долго и убѣдительно говорилъ лекторъ. Солдаты зѣвали, скучали и, видимо, имъ не было никакого дѣла ни до Дарвина, ни до обезьянъ, ни до свободы.
* * *
Первая половина зимы была эпохой кооперативовъ. Всѣ они носили самыя солидныя названія — земледѣльческій, промышленный, торговый, взаимный — названій было столько, сколько кооперативовъ, а кооперативамъ не было конца.
