Пахло чѣмъ-то кислымъ, и помѣщеніе, видно, давно не провѣтривалось. Одна изъ тетрадей была открыта; я прочелъ:
— Азбука ученіе, коммунизмъ спасеніе... На горе всѣмъ буржуямъ — міровой пожаръ раздуемъ... — Это были собственныя прописи Бобермана. До революціи онъ служилъ гдѣ-то бухгалтеромъ; за коммунизмъ получилъ директорство и въ школѣ преподавалъ графическія искусства, т. е. чистописаніе.
Минутъ черезъ пять пришелъ толстый, румяный, съ большимъ животомъ брюнетъ, въ шлепанцахъ на босую ногу и въ черномъ халатѣ поверхъ бѣлья.
— Товарищъ Корсакъ?
— Я.
— До меня дошли слухи, что вы преподаете дѣтямъ Законъ Божій. Разсказываете имъ про Христа и вообще распространяете религіозныя идеи. Предупреждаю, что это можетъ кончиться плохо.
— Для кого?
— Для васъ. Здѣшній исполкомъ постановилъ, чтобы не было никакой религіозной пропаганды.
— Но совѣтская власть допускаетъ полную свободу совѣсти.
— Кто хочетъ, — можетъ ходить въ церковь. Но не больше.
— Ходятъ же еврейскія дѣти въ хедеръ изучать ваши священныя книги.
— Это дѣлаютъ глупые евреи. И затѣмъ развѣ можно повѣрить въ то, что человѣкъ родился безъ отца и воскресъ послѣ смерти?
— Сущность христіанства въ его морали, товарищъ Боберманъ.
— Есть только одна мораль — пролетарская, товарищъ Корсакъ. И всякой другой мы не потерпимъ. И, захвативъ грязный стаканъ, Боберманъ вышелъ... Аудіенція кончилась.
Я ушелъ.
Не знаю почему, мнѣ вдругъ припомнился нашъ гимназическій благолѣпный батюшка. Онъ былъ очень вѣрующій и, говоря о послѣднихъ минутахъ Христа, часто вынималъ платокъ и вытиралъ слезы. Однажды, когда я споткнулся на длинномъ и трудномъ текстѣ, онъ поставилъ мнѣ колъ и вывелъ за четверть двойку. Объяснялъ онъ эту свою строгость ко мнѣ «критическимъ направленіемъ моего ума» и «вредными мыслями». Что бы онъ сказалъ, узнавъ, что я обвиняюсь въ «религіозной пропагандѣ?»
Черезъ нѣсколько дней послѣ этого разговора, къ намъ, въ Комиссаріатъ пришелъ предсѣдатель исполкома товарищъ Фунтъ, бывшій матросъ.
— Товарищъ, — обратился я къ нему, — вы знаете, что исполкомъ угрожаетъ мнѣ за религіозную пропаганду?
— Какую пропаганду?
Я передалъ мою бесѣду съ Боберманомъ.
— Никогда у насъ не было рѣчи о религіозной пропагандѣ.
На одномъ изъ засѣданій Боберманъ предложилъ реквизировать квартиру священника для школьной библіотеки. На это не согласились. А кто-то сказалъ ему, что онъ коммунистъ только на словахъ, на дѣлѣ же посылаетъ своихъ сыновей къ раввину ихній талмудъ изучать. Только и было всего.
Меня не тронули.
Въ серединѣ зимы мнѣ удалось получить урокъ за квартиру, и мы разстались съ Андреемъ. Помѣщеніе у нихъ было маленькое;
хотя матеріально я не былъ имъ въ тягость, все же мое присутствіе являлось для нихъ стѣснительнымъ. Благодаря службѣ, пайку и урокамъ, я имѣлъ возможность жить и питаться. Положеніе Андрея, чѣмъ дальше, тѣмъ становилось хуже. Картофель, хлѣбъ — все надо было очень разсчитывать, продавать же было уже нечего, и ему пришлось поступить на службу въ бывшую Земскую управу чертежникомъ. Оплачивалась эта служба скудно:
жалованія не хватало на хлѣбъ; а про дрова, сахаръ, одежду, обувь — и говорить нечего.
Андрей худѣлъ съ каждымъ мѣсяцемъ; у его жены появились кровохарканія. Въ квартирѣ было невыносимо холодно. Я какъ-то зашелъ къ нимъ въ одинъ изъ зимнихъ, длинныхъ, темныхъ вечеровъ. Въ печкѣ догорали двѣ головешки; передъ огнемъ грѣлась жена Андрея и смотрѣла, какъ что-то варилось въ небольшомъ горшкѣ. Андрей сидѣлъ за столомъ и налаживалъ какую-то лампочку, больше похожую на свѣтильникъ первыхъ вѣковъ христіанства.
— У насъ сегодня праздникъ, — сказала Евгенія Георгіевна,
— топили печь и жарили печенку. Андрея больше голодъ донимаетъ, а меня — холодъ. Дѣться отъ него некуда. Сплю, не раздѣваясь. Матрасъ у меня тонкій, я на него старый коверъ кладу, а сверху одѣяломъ, жакетомъ и тулупомъ укрываюсь. И то дрожу.
Андрей подъ шубой спитъ, а мальчики подъ половиками.
— А гдѣ они?
— Взяли салазки и за водой поѣхали. Отправишь ихъ — и со страхомъ обратно ждешь: сапогъ у нихъ нѣтъ почти, такъ и боишься, что поскользнутся и въ колодецъ упадутъ.
— Ну, Женька, пошла жаловаться, — отозвался Андрей, скручивая фитилекъ изъ какихъ-то тряпочекъ, — будто Валеріанъ и самъ не видитъ. Это все ничего, вотъ, что ты кровью харкаешь, — это хуже всего....
— Хуже всего, что дѣти голодаютъ, Андрей, — сказала жена.
