Моя квартирная хозяйка, возвращаясь изъ города, часто приносила то фунтъ гвоздей, то коробку спичекъ, то пару варежекъ и, вмѣстѣ съ этимъ, небольшую книжечку.
— Ты откуда это? — спрашивалъ ее мужъ.
— Да изъ кооператива, — отвѣчала она, — новый на базарѣ открылся; сдѣлала взносъ въ 50 рублей и купила пачку толченой черники съ малиной. Зато на будущей недѣлѣ обѣщаютъ привезти соли.
И Марія Васильевна присоединяла новую кооперативную книжку къ цѣлой кипѣ старыхъ.
Нѣкоторыя хозяйки имѣли до 20 такихъ книжекъ.
Появлялись кооперативы очень просто: рано утромъ, большей частью въ базарный день, вдругъ съ грохотомъ раскрывались ставни запертой лавки; на крыльцо выходилъ прежній владѣлецъ съ молоткомъ въ рукахъ и гвоздями во рту. Надъ дверью онъ прибивалъ вывѣску: «Универсальный кооперативъ», а къ самой двери приколачивалъ одну, а то и нѣсколько крышекъ отъ старыхъ жестянокъ: «Карамель Сіу», «Чай т-ва Губкинъ и Кузнецовъ» и т. д.
Этого было вполнѣ достаточно. Хозяйки, бродившія по базару съ пустыми корзинками, замѣчали вывѣску и въ одинъ мигъ передъ кооперативомъ выросталъ хвостъ. Входили въ кооперативъ съ большими надеждами, а выходили — съ полуфунтомъ сапожныхъ гвоздей и пачкой толченой черники. Зато въ самое ближайшее время кооператоръ обѣщался привезти изъ губерніи и соль, и сахаръ, и кожу, и матерію. Но, предварительно, чтобы имѣть право на покупку этихъ благъ, надо было внести пай; пай являлся величиной перемѣнной — отъ десяти рублей онъ доходилъ до пятидесяти и даже до ста.
Распродавъ гвозди и собравъ паи, хозяинъ снова запиралъ лавочку и исчезалъ; нѣкоторые — навсегда, друге — на сроки болѣе или менѣе продолжительные.
При случайной встрѣчѣ съ пайщикомъ, кооператоръ разводилъ руками и говорилъ, что весь закупленный товаръ у него былъ конфискованъ большевиками при выѣздѣ изъ Гомеля или Могилева. Послѣ этого оба начинали ругать большевиковъ.
Дольше всѣхъ держался «Коммандитный Кооперативъ». Его директоръ убѣдилъ губернскихъ и уѣздныхъ правителей, что «коммандитный» значитъ то же самое, что и «коммунистическій».
Благодаря этому ему удалось гдѣ-то добыть деревянныхъ ложекъ и старой оконной ваты. Но это и было все.
А недостатокъ въ тканяхъ, въ обуви, въ пищѣ остро чувствовался во всѣхъ семьяхъ. Главной статьей питанія являлся хлѣбъ, но его трудно было достать. Однажды передъ Рождествомъ я встрѣтилъ на улицѣ Брума. Онъ шелъ съ базара, заложивъ руки назадъ, и насвистывалъ что-то веселое.
— Какъ живете? — окликнулъ я.
— Такъ себѣ, по-немножечку.
— Откуда?
— Съ базара. Искалъ хлѣба, да поздно пришелъ, все разобрано.
На смугломъ лицѣ трудно было прочесть настоящія мысли; я только зналъ, что къ нему пріѣхала совершенно оголодавшая теща со старшей дочерью.
— Трудно теперь съ хлѣбомъ.
— Одинокому еще не такъ. А у насъ теперь четыре взрослыхъ человѣка, каждый день требуется 8 фунтовъ; это, считая по 10
рублей фунтъ — 80 рублей въ день; если помножить на 30 — составитъ 2400 рублей на одинъ хлѣбъ; а я получаю всего 665 рублей. А гдѣ теперь дрова, мыло, сахаръ для дѣтей? — На минуту онь остановился, продолжая улыбаться.
— Лялька никакъ не можетъ привыкнуть къ голоду. Только проснется и кричитъ: — дай мнѣ хлѣба, дай мнѣ сахару. Бью ее, а она еще сильнѣе.... Иногда такъ разозлюсь, что готовъ убить и ее, и другихъ, и себя...
Вскорѣ послѣ этого разговора Брумъ поѣхалъ въ деревню за хлѣбомъ. У знакомаго мельника онъ купилъ по сходной цѣнѣ шесть пудовъ ржи. Но эта рожь была на учетѣ. Недостачу замѣтили, нарядили слѣдствіе. На сцену появилась чрезвычайка. Мельникъ сознался — продалъ тому-то, тогда-то, за столько. Мельника арестовали, а черезъ день произвели обыскъ у Брума, забрали купленное зерно и тоже арестовали. Ихъ обоихъ чрезвычайка обвинила въ спекуляціи. За спекуляцію свыше трехсотъ рублей полагался разстрѣлъ.
Тутъ же дѣло шло о шестистахъ рубляхъ.
Слѣдствіе велъ тов. Давидъ изъ Чеки; онъ-же и судилъ. Установивъ тотъ фактъ, что одинъ продалъ, а другой купилъ рожь по болѣе высокой цѣнѣ, чѣмъ казенная, бывшій портняжный подмастерье приговорилъ обоихъ къ смертной казни. Городъ ахнулъ.
