Тауцы были близки къ открытому возмущенію; мѣстная рота и многіе изъ коммунистовъ были на сторонѣ Брума. Предсѣдатель чеки, хитрая лиса, сидѣвшая до большевиковъ въ тюрьмѣ за кражу со взломомъ, отлично зналъ о настроеніи въ городѣ. Ему было также извѣстно, что въ окрестностяхъ бродило много зеленыхъ. Учтя все это, Комлевъ приговора не утвердилъ. Портняжный подмастерье отнесся тогда въ губернію, требуя для виновныхъ примѣрнаго наказанія. Но губернія велѣла дѣло прекратить, а Брума выпустить. Ни денегъ, ни хлѣба Брумъ обратно не получилъ. Мѣшокъ съ рожью какими-то судьбами очутился у народнаго судьи; а отъ него перешелъ въ собственность переметнувшагося къ большевикамъ писателя Похлебкина, который пріѣхалъ въ Тауцы подкормиться и остановился у судьи.
Наканунѣ отъѣзда Похлебкина, къ нему приходила теща Брума и со слезами молила отдать хоть часть хлѣба. Похлебкинъ выслушалъ ее, посовѣтовалъ учиться коммунизму и далъ ей нѣсколько брошюръ и два портрета: одинъ Карла Маркса, а другой Троцкаго.
Такъ Похлебкинъ и увезъ всю надежду семьи Брума.
Голодали не одни люди. Возвращаясь, однажды, со службы, я остановился поглядѣть на коровъ, бродившихъ въ саду нотаріуса.
Въ этомъ году много хозяевъ топили печи заборами. Благодаря этимъ выемкамъ, немногія уцѣлѣвшія коровы свободно бродили по всѣмъ садамъ и огородамъ; онѣ глодали тонкія вѣточки сирени, кору яблонь и разрывали мордой снѣгъ, чтобы добраться до прошлогодней травы.
Вдругъ ближайшая ко мнѣ корова коротко мыкнула, задрала голову кверху и побѣжала. За ней послѣдовали и остальныя.
Сперва я ничего не могъ понять. И, только обернувшись назадъ, сообразилъ, въ чемъ дѣло.
Передъ комиссаріатомъ стояли крестьянскія подводы. Животныя, очевидно, по опыту уже знали, что на нихъ всегда можно найти солому или сѣно.
Отъ сильныхъ движеній коровьихъ мордъ узлы, мѣшки, дерюга, словомъ то, что лежало сверху, въ одинъ мигъ очутились на снѣгу.
Одна корова, отогнанная мужикомъ отъ дровней, начала такъ истерически мычать, что тотъ не выдержалъ, бросилъ ей пукъ соломы, а самъ сѣлъ и погналъ лошадь.
Что-же касается прочихъ животныхъ, то лучше другихъ чувствовали себя свиньи. Онѣ ходили по городу и питались человѣческими отбросами. Одна изъ нихъ, посѣщавшая задворки нашего комиссаріата, рѣшила даже тамъ околѣть. Съ недѣлю, никѣмъ не тронутая, пролежала падаль на одномъ мѣстѣ. А потомъ вдругъ исчезла безслѣдно. И въ теченіе мѣсяца брезгливые люди не могли притронуться къ мясу, которое можно было иногда доставать за большія деньги изъ-подъ полы.
Собакъ по вечерамъ совсѣмъ не было слышно. Исчезли и кошки. Даже воробьи имѣли жалкій и убогій видъ; въ ихъ чириканіи часто слышалось что-то похожее на отчаяніе.
Однажды, въ серединѣ ноября, Стуловъ вошелъ въ комиссаріатъ и торжественно обратился къ Блохину:
— Вася, въ исполкомѣ получена телеграмма — въ Германіи революція...
Въ первую минуту я было не повѣрилъ этому сообщенію, но потомъ пришлось убѣдиться, что Стуловъ не ошибался.
Совѣтскія газеты германской революціи очень обрадовались.
Онѣ громили Антанту, безпокоились о судьбѣ нѣмецкихъ пролетаріевъ и совсѣмъ забыли о русскихъ плѣнныхъ, находившихся въ Германіи. А плѣнные, выпущенные революціей изъ лагерей, сразу потянулись въ Россію.
Однажды, въ концѣ декабря, идя на урокъ, на площади у костела я встрѣтилъ пять русскихъ военноплѣнныхъ. Двое были безъ шапокъ, одинъ — въ нѣмецкой Mütze, а остальные — въ тюрбанахъ изъ грязныхъ тряпокъ. Всѣ были одѣты въ черныя куртки и штаны съ оранжевыми полосами. О бѣльѣ не было и помину. Ноги, обвязанныя бумагой и разной дрянью, были обуты въ тяжелые деревянные башмаки.
На двухъ солдатахъ были нѣмецкія шинели, на остальныхъ — русскія, но такія старыя, такія потертыя... А послѣдній, шедшій сзади, кутался въ дырявый половикъ. Вся убогая компанія съ трудомъ двигалась по непроѣзжей дорогѣ, противъ холоднаго, вызывавшаго на глазахъ слезы вѣтра.
Эти бородатыя, изможденныя лица, огрубѣвшія отъ мороза и вѣтра, эти потухшіе глаза, эта безнадежность были предѣломъ человѣческой скорби. Стало страшно.
Я подошелъ къ нимъ. Они шли изъ лагеря «Коттбусъ». Вышло ихъ нѣсколько тысячъ; до границы дошло нѣсколько сотъ; до Смоленска — нѣсколько десятковъ; изъ Смоленска ихъ отправилось двадцать одинъ; осталось пять; другіе — пали въ дорогѣ.
