— Ну, будьте здоровы и благополучны. Дай вамъ Боже всякаго успѣха и счастья.
Мы обнялись и расцѣловались.
Потомъ агрономъ пошелъ къ сходнямъ. На минуту его задержали. Онъ показалъ свои бумаги; его пропустили. Войдя на пароходъ агрономъ обернулся и кивнулъ мнѣ головой. Потомъ онъ исчезъ въ толпѣ. Больше я его не видалъ.
Постоявъ еще нѣсколько минутъ на пристани, я вышелъ на улицу. День былъ жаркій. Все вокругъ было запружено лошадьми, чемоданами, тюками, корзинами. Плакали, кричали, прощались, ругались, толкались. Я присѣлъ на тумбу и думалъ о своемъ новомъ положеніи.
Съ большевиками у меня все было порвано. Будущее не страшило. На другой тумбѣ, засунувъ руки въ карманы, сидѣлъ въ старой, чиненной и перечиненной тужуркѣ, студентъ. Щиблеты были на немъ рыжіе, подошвы отставали; вмѣсто носковъ, виднѣлись портянки; было видно, что человѣкъ уже долгое время занимался тяжелой физической работой. И, сидя на тумбѣ, не обращая вниманія на окружающее, студентъ напѣвалъ пріятнымъ груднымъ голосомъ:
Страна родная, Я умоляю и заклинаю, Меня спасти...
Вѣтеръ родимый, Образъ любимый Свято хранимый Мнѣ принеси...
Слова и дрожавшій отъ глубокаго чувства голосъ, всколыхнули меня. Есть еще люди, которые думаютъ, чувствуютъ и любятъ по-своему. Бездушный и безрадостный матеріализмъ, казнившій и убивавшій безъ всякаго милосердія людей, казался тѣнью, лишь временно затмившей людское сознаніе.
И съ легкимъ сердцемъ я всталъ и пошелъ дальше.
Проходя мимо пѣвца, я заглянулъ на него, онъ — на меня. И неожиданно мы улыбнулись другъ другу.
По дорогѣ я иногда останавливался и читалъ приказы кіевскаго коменданта Лациса, въ большомъ количествѣ расклеенные на всѣхъ стѣнахъ.
Однимъ приказомъ запрещалось выходить на улицу послѣ 6 часовъ вечера; а, такъ какъ мы уже жили на два часа впередъ, то въ дѣйствительности надо было сидѣть дома съ четырехъ часовъ дня.
Другимъ приказомъ домовые комитеты обязывались слѣдить за всѣмъ населеніемъ, особенно за мужскимъ; каждый день предсѣдатель домкомитета долженъ былъ давать свѣдѣнія въ милицію о всѣхъ выбывшихъ и прибывшихъ, о ихъ полѣ, возрастѣ и отношеніи къ военной службѣ.
Запрещалось также «распространять ложные слухи, сѣять панику» и т. д.
Всѣ приказы кончались однимъ и тѣмъ-же: виновные въ неисполненіи сего будутъ разстрѣляны.
Было ясно, что это не простая угроза. Меня заинтересовало, кто могъ ихъ писать. Приказы были ясные, точные, краткіе.
Врядъ-ли Лацисъ самъ могъ ихъ такъ составить. Садисту-латышу помогалъ кто-то другой, не лишенный таланта и административнаго опыта.
Проходя около станціи Кіевъ-Товарный, я зашелъ пообѣдать въ желѣзно-дорожную столовую. Передъ ней уже стоялъ длинный хвостъ. Я сталъ въ очередь. Было около часа дня. Солнце немилосердно палило. Кто могъ, тотъ прятался въ тѣпь. Я стоялъ на самомъ солнцепекѣ, глядѣлъ на огороды, на блестѣвшія рельсы и вытиралъ съ лица потъ. Вокругъ Кіева шла артиллерійская пальба. Слышались рѣзкіе выстрѣлы трехдюймовокъ; ясно различались разрывы. Иногда тяжелое уханіе мортиры, отраженное небольшимъ туннелемъ, доходило до насъ могучимъ рокотомъ.
Многіе поворачивали на этотъ звукъ головы — и только. Разговаривать никто не рѣшался. Мортира рявкнула еще ближе; зазвенѣли стекла.
Стоявшій впереди меня безпокойно оглянулся.
— А, вѣдь, близко стрѣляютъ, товарищи, кто-бы это могъ быть?
На говорившаго обернулись. У него было сѣрое, матерчатой)
вида лицо, скверные зубы. Длинныя тонкія губы будто-бы улыбались. Глаза бѣгали. На него поглядѣли — и промолчали. Кое-кто улыбнулся:
— Знаемъ тебя...
Наконецъ, насъ впустили въ столовую. Я съ налета захватилъ мѣсто, наступивъ кому-то на ногу, и самъ получилъ локтемъ въ бокъ. Скверная, злющая баба поставила передо мной мисочку какого-то брандахлыста и тарелочку съ картофелемъ. Хлѣба не было. Я наскоро проглотилъ свой обѣдъ, расплатился и вышелъ.
Около Большого театра меня нагналъ Огонь.
— У насъ уже все кончено. Дѣла отвезли на пристань и служащихъ расчитали, — заявилъ онъ.
Мы пришли домой вмѣстѣ; я разобралъ вещи, устроился и остатокъ дня, благо нельзя было выходить, провели въ разговорахъ и воспоминаніяхъ.
На другое утро женщины пошли на базаръ, а насъ послали за хлѣбомъ. По дорогѣ я взялъ газету — за ночь было казнено совѣтской властью еще 26 человѣкъ.
Въ будочкѣ, гдѣ Огонь постоянно бралъ хлѣбъ, насъ встрѣтила женщина съ заплаканными глазами.
— Есть у васъ хлѣбъ? — спросилъ Огонь.
