Около него возился молодой рыжій человѣкъ съ веснушками на лицѣ и на пальцахъ — онъ укладывалъ дѣла. Другой, чуть постарше, съ револьверомъ на поясѣ, очень похожій на приказчика изъ магазина готоваго платья, распоряжался упаковкой. Это былъ, очевидно, шефъ. На отворотѣ его пиджака блестѣла пентаграмма съ краснымъ ободкомъ.
Когда я вошелъ, всѣ головы повернулись ко мнѣ.
— Вамъ что, товарищъ? — спросилъ рыжій.
Я далъ ему бумагу. Онъ просмотрѣлъ ее и передалъ шефу.
— Какую машинку ищетъ этотъ типъ? — спросилъ шефъ у подчиненнаго, не обращаясь ко мнѣ.
Всѣ дѣвицы насторожились. По высокомѣрному выраженію шефскаго лица было видно, что меня хотятъ унизить, и сдѣлать это такъ, чтобы это видѣли и другіе. Въ этотъ моментъ дунулъ вѣтерокъ. Близко, ясно, четко рванула мортира. Задрожали стекла, гдѣ-то шелохнулась бумага. Донесся шопотъ: Струкъ... Лицо шефа посѣрѣло; онъ вздрогнулъ, потомъ замеръ; невольнымъ движеніемъ рука закрыла пентаграмму. Всѣ это замѣтили. Шефъ поймалъ мой взглядъ. Въ его глазахъ блеснули страхъ и ненависть.
Ничего больше не спрашивая, онъ торопливо написалъ что-то на бумагѣ и передалъ ее рыжему. Рыжій — мнѣ. Я прочиталъ:
возврату не подлежитъ...
— Ну, какъ ваши дѣла? — спросилъ поджидавшій меня на улицѣ агрономъ. Я ему разсказалъ.
— Ну, а теперь идемъ въ Цикъ. Боюсь, не уѣхалъ-ли онъ уже?
Поднимаясь врерхъ, къ дворцу, агрономъ философствовалъ:
— Люблю эту часть города. Нигдѣ не видалъ столько особняковъ вмѣстѣ, какъ здѣсь. Посмотрите на эту роскошь: какой мраморъ, какіе подъѣзды — и прямо на улицу. Строили люди, увѣренные въ будущемъ. Они не прятались за толстѣйшими рѣшетками и крѣпчайшими стѣнами. Эта увѣренность была ихъ слабостью. Новая власть не увѣрена въ себѣ, она этимъ сильна. Не такъ-ли?
У одного особняка мы увидѣли красноармейца, который сидѣлъ на креслѣ, обитомъ блѣдной, палевой матеріей. Красноармеецъ ву дергалъ ремешокъ винтовки и напѣвалъ:
Вздумалъ Терешка жениться, Тетка Матрена бранится....
— Людовикъ XV, — сказалъ агрономъ, посмотрѣвъ на кресло; и пройдя, добавилъ въ полъ-голоса: — это домъ Бродскаго, теперь здѣсь чрезвычайка.
По троттуару, вдоль бывшаго генералъ-губернаторскаго дворца, ходили вооруженные чекисты. Сверху, надъ входомъ, была вывѣска: Всеукраинская Чрезвычайная комиссія. Стрѣльба здѣсь была слышна особенно отчетливо; и, сойдясь, чекисты тихо говорили между собой.
Мы миновали еще нѣсколько улицъ и очутились на площади;
за каменной стѣной, въ глубинѣ большого двора показалось длинное зданіе.
— Дворецъ Маріи Ѳеодоровны, — сказалъ агрономъ, — теперь тутъ помѣщается Цикъ.
Мы пришли къ главному подъѣзду. Насъ остановили. Мой спутникъ показалъ свои грамоты; ихъ посмотрѣли, а потомъ махнули рукой: — проходите.
Мы вошли въ вестибюль. Направо и налѣво шли корридоры;
прямо — поднималась лѣстница. Недалеко отъ входа на одной изъ дверей было написано: Справки и разъясненія. Мы постучались, отвѣта не было. Я дернулъ ручку: дверь раскрылась.
За небольшимъ письменнымъ столомъ другъ противъ друга стояли двѣ женщины — служащая и просительница. На нашъ приходъ онѣ не обратили вниманія.
— Вы поздно пришли, madame, — говорила служащая — пожилая женщина, въ бѣлыхъ туфляхъ на босую ногу, — мы вчера отъ чрезвычайной комиссіи получили бумагу, что вашъ сынъ, гимназистъ ІУ класса, Власій Прокопюкъ, разстрѣлянъ.
— За что, за что?
— За то, что онъ на базарѣ назвалъ Ваковскаго жидомъ.
Въ Цикѣ агрономъ получилъ отказъ.
Мы вышли и пошли къ Цѣпному мосту. Увидѣвъ камень надъ обрывомъ, мой спутникъ сѣлъ.
— Посидимъ, я чего-то усталъ. Фатальный день сегодня.
Онъ снялъ шляпу, наклонился и сорваль травинку. Я сѣлъ ву около. Внизу виднѣлась полоса Днѣпра. За нимъ, до самаго горизонта стлалась равнкна Черниговщины. Агрономъ казался разстроеннымъ. Мнѣ тоже было не по себѣ. Мы долго молчали. И на душѣ было темно и смутно. А агрономъ вдругъ заговорилъ:
— Этотъ край преисполненъ не только исторіи, но и поэзіи.
Поэзія проникаетъ здѣсь всю жизнь. Какія тутъ даютъ имена, вы только послушайте: Крещатикъ, Дарница, Пуща Водица, Вышгородъ, Боярка... А тамъ дальше — Божедаровка, Гуляй-Поле... Въ этихъ названіяхъ и жизнь, и любовь... А самъ Кіевъ? Вѣдь это вѣщій Олегъ, святая Ольга, крещеніе Руси, Владиміръ съ дружикой, Ярославъ Мудрый. Кіевъ — это не какой-нибудь, родства не помнящій, или дорвавшійся до власти выскочка, убивающій ребенка за одно слово. Кіевъ — это старый Рюриковичъ, это — Лавра, это народная святыня...
И долго еще говорилъ агрономъ.
