И отъ его словъ въ душѣ что-то дрогнуло. Дрогнуло и зазвенѣло. Тихо, какъ чуть задѣтый хрусталь. Печаль, тоска, или высшая радость — нельзя было понять. Но свѣтлое и чистое, какъ роса на зарѣ. И встревоженныя чувства взметнулись и обняли пространства — видимыя и невидимыя, со всѣмъ, что есть живого въ нихъ, со всѣми радостями и скорбями его.
И изъ далекаго прошлаго донеслись слова глубокой тоски за родную землю:
... Ничить трава жалощами, а древо съ тугою до земли преклонилось. Уже бо, братіе, невеселая година въстала, уже пустыня силу прикрыла...
* * *
На слѣдующее утро я пошелъ къ Огню; жилъ онъ въ концѣ Фундуклеевской. Въ ближайшемъ кіоскѣ я купилъ номеръ «Кіевскихъ Извѣстій». Во время развертыванія, изнутри выпалъ небольшой листокъ. Я поднялъ и пошелъ, читая на ходу. Въ листкѣ сообщалось, что за истекшую недѣлю Кіевской Чрезвычайкой было приведено въ исполнекіе 128 смертныхъ приговоровъ надъ врагами совѣтской власти. Ниже приводился списокъ этихъ враговъ.
128 казней!
Не забыть этого числа.
У Огней всѣ были дома. Я очень любилъ эту семью и часто бывалъ у нихъ раньше. Въ Холмщинѣ они имѣли клочекъ земли, который обрабатывали отецъ, мать и старшая сестра съ мужемъ.
Крестьянствовали они, какъ говорилъ глава семьи, еще отъ Микулы Селяниновича, и никогда не порывали связи съ землей.
Домъ ихъ былъ всегда полная чаша. Отецъ, не покладая рукъ, работалъ на своихъ десяти десятинахъ и довелъ ихъ до того, что къ нему пріѣзжали посмотрѣть и поучиться. И онъ, простой крестьянинъ, принималъ у себя всѣхъ привѣтливо и съ достоинствомъ: и губернатора, пріѣзжавшаго взглянуть на его садъ, и солтыса (* Сельскій староста въ Польшѣ. *)
приходившаго за податями.
Огни встрѣтили меня тепло. Пошли разговоры, воспоминанія.
Оказалось, что все ихъ хозяйство было раззорено. Около нихъ шли бои; снаряды разрушили всѣ постройки, перебили скотъ, уничтожили садъ, а самимъ владѣльцамъ пришлось бѣжать, бросивъ хлѣбъ на корню.
— Пасѣку жалко, — говорилъ мой пріятель, — сорокъ ульевъ было...
Вспомнили мы рѣчку, утокъ, коровъ, всѣхъ собакъ и призадумались.
— Ну намъ-то еще ничего, мы еще молоды, сильны, а какъ старикамъ было уѣзжать съ насиженнаго мѣста, — сказала старшая сестра, Елена Романовна.
— Отецъ такъ и не вынесъ — поболѣлъ немного въ Кіевѣ и черезъ два мѣсяца послѣ пріѣзда сюда умеръ, — добавила младшая.
Но семья не унывала и работала, насколько было возможно.
Мать-старуха занималась хозяйствомъ, старшая дочь служила въ кооперативѣ, младшая — ждала мѣста учительницы, а сынъ, какъ уже было сказано, изводилъ бумагу въ Комиссаріатѣ Земледѣлія.
Но денегъ не хватало; приходилось понемногу продавать одѣяла, платье, шали.
Потомъ я разсказалъ о себѣ, о своей рукѣ, о необходимости операціи и невозможности сдѣлать ее въ такомъ сумбурѣ.
— Гдѣ вы остановились? — спросила мать.
Я сказалъ.
— Переѣзжайте-ка лучше къ намъ. У насъ есть лишняя комната. Въ тягость не будете. Будемъ жить вмѣстѣ. Большевики Кіевъ очищаютъ. Захватятъ васъ въ гостинницѣ — почему не уѣхалъ? И арестуютъ. И разстрѣлять еще могутъ. А у насъ все-таки спокойнѣе. Будемъ вечерами Холмщину вспоминать и на хорошее будущее надѣяться...
Мы разговаривали у открытаго окна на улицу. Погода стояла жаркая; было душно. Неожиданно, по верхушкамъ тополей пронесся вѣтерокъ; но вмѣсто прохлады онъ принесъ удушливый отвратительный запахъ со страннымъ сладковатымъ привкусомъ. Меня затошнило. Бросились закрывать окна.
— Вотъ положеніе, — говорилъ Огонь, — закроешь — духота, откроешь — смрадъ.
— Что это?
— Да, это изъ анатомическаго театра несетъ. Туда большевики казненныхъ отвозятъ. Нѣсколько сотъ труповъ тамъ гніетъ уже съ самой весны...
Я вспомнилъ ЦИК и разсказалъ о разговорѣ двухъ женщинъ.
— Какъ,— вскричала старшая сестра,— Прокопюкъ убитъ?..
Не можетъ быть, не можетъ быть, — повторяла она въ сильномъ волненіи. — вѣдь я его знала, какъ сейчасъ вижу... Когда я носила вещи на базаръ, то всегда садилась на тумбочку, у тротуара;
