Остается рассчитывать на одно. На бунт после бунта. На протест человека, уже и переделанного, сведенного в суммарное число блудливого волеизъявления, убежденного в справедливости взятого марша в избранном раз и навсегда пути под каноническим образом Цивилизации, держащего в ней свои акции и получающего доходы - и вдруг однажды споткнувшегося: а не хочу, не буду, не пойду! Не надо мне ваших выгод, вашего расчета - ничего не надо. Упрется так, что не сдвинуть. Опустится на берегу речки, которая обласкивала еще его дедов и прадедов, и заплачет сухими, быть может, не имеющими истечения слезами. И еще горше, еще отчаянней закричит: не хочу! не пойду! сгинь, нечистая сила! Подымет, обороняясь, руку и - перекрестится.
Как у Достоевского в «Записках из подполья»: «...Да осыпьте его всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает. Рискнет даже пряниками и нарочито пожелает самого пагубного вздора, самой неэкономической бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко всему этому положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент. Именно свои фантастические мечты, свою полнейшую глупость пожелает удержать за собой, единственно для того, чтоб самому себе подтвердить (точно это так уж очень необходимо), что люди все еще люди, а не фортепианные клавиши...»
Но и этот выход, несмотря на всю его привлекательность, только фантазия и ничего больше. И если выпадет нам спасение и новая жизнь, заслуги человека, похоже, в том не будет ни завтра, ни послезавтра.
Образ сегодняшнего мира - это крушение всех надежд, которыми утешалось человечество на протяжении своей истории, которые вкладывало оно в разные формы своей деятельности - от практической до художественной и от политической до моральной. Оно, это крушение чаяний многих и многих поколений, сейчас все четче проступает на земле и в небе. Нам удобно не знать, вступили ли мы уже в пространство катастрофы или мы близки к ней, -у такого рода пространств не бывает четких границ. Но думается, что мистическое окончание одной книги бытия и начало другой на перевале тысячелетий может и здесь послужить входными воротами. Нам повезло: мы редкие избранники этого великого события, когда солнце, зайдя на западе за горизонт второго тысячелетия, через несколько часов взойдет на востоке в третьем, и мы обновимся дыханием какой-то новой жизни. Но мы не можем не чувствовать и тревоги, даже страха: вдруг мы окажемся избранниками для суда над человеком за все, чему он попустил в своих алчности, отступничестве и неразборчивости? С кого-то ведь спрашивать надо, а наше поколение за последние полвека повинно в самых тяжких преступлениях перед землей и землянами. Достаточно сказать, что за последние тридцать-сорок лет изъятия из недр планеты превзошли взятое дотоле с первобытных времен. И когда же спрашивать еще, как не в судные дни начала нового счета?
Но образ сегодняшнего мира - это еще и отвернутый в сторону взгляд, отвернутый трусливо и самодовольно, - то, что называется хорошей миной при плохой игре, не желающий видеть наступившей реальности.
Спрашивать есть за что - за прогресс, который окончательно перекошен на материальный бок и представляет собою накренившийся корабль, загребающий бортом воду вдали от берегов; за многочисленные разрушения в обществе и на Земле, за попустительство порядку, который перевернул суть и содержание человеческой деятельности: из главного сделал второстепенное и наоборот, худшее поменял местами с лучшим и низкое возвел на пьедестал. Нет необходимости приводить цифры: они приняли астрономические размеры и потеряли свою ценность. Нет необходимости приводить и факты: они громоздятся как египетские пирамиды, под которыми покоятся благие намерения людей прошлого. Мало кто сомневается, что цивилизация в теперешних формах зашла не туда и делает не то, но говорить об этом до сих пор принимается за невоспитанность, за дурной тон и потому не предпринимаются даже попытки корректировки хода. С нас же, деятелей культуры, спросится за крушение культуры и нравственности.
