Море, 20 февраля 1953 года
Дорогая Глория,
это мой второй день в море, и я наконец решился написать тебе. Не знаю, когда ты получишь это письмо. Не знаю, что и думать.
Не хочу вспоминать последнюю ночь, проведенную в Нью-Йорке. Могу сказать только одно: эта ночь казалась бесконечной и все же слишком короткой – больше всего на свете я боялся, что солнце взойдет, а от тебя не будет ни слова.
Я подумывал о том, чтобы остаться, – к черту отца и его нравоучения! – но ты же знаешь: сердце сына всегда уступит матери. Я представил себе, как она, одинокая и больная, ждет меня в нашей квартире в Париже. Я надеялся, что ты приедешь прямо в порт перед отплытием.
У меня при себе был твой билет.
Я ждал тебя, Глория.
Я ждал тебя и сам чуть не опоздал на корабль. Если бы матрос, который отдавал швартовы, не крикнул мне подниматься, я все еще стоял бы там, на пристани, и надеялся, что ты придешь.
Что случилось, любовь моя?
В глубине души я знаю, что мы будем вместе. Если где-то нет меня, то и тебе там делать нечего. Разве это не твои слова?..
Я снова в своей каюте и продолжаю писать это письмо. На палубе у меня мерзнут пальцы. Этот корабль холодный и неуютный. Повсюду алюминий, ни капли дерева, чтобы согреть мое сердце. Дерево всегда будет напоминать мне сцену. Твои изящные туфли и длинные ноги, выписывающие пируэты. Что ж! Вот уже и сердцу теплее!
Но здесь нет ничего сделанного из дерева. Капитан не допустил бы этого из страха, что его «Биг-Ю» сгорит. Я слышал, что вчера в доказательство своей правоты он бросил горящую спичку на одеяло, демонстрируя журналистам, что его трансатлантический пароход – самый безопасный в мире. Что ж, если бы мое сердце могло излиться наружу, наш корабль поглотило бы пламя, как когда-то «Титаник» поглотили льды.
Мне больно, Глория. Очень больно. Физически. Рукам, которые так крепко обнимали тебя, ногам, которые несли меня рядом с тобой по Манхэттену, ладоням, которые ласкали тебя на заднем сиденье такси. Больно губам, которые так часто смеялись вместе с тобой. Глазам, которые уже начинают бояться забыть твое лицо. Все здесь напоминает мне о тебе. Даже эти две большие красные трубы с бело-синей окантовкой. Я так и вижу тебя в том спектакле, где на тебе был матросский костюм…
Ты так прекрасна, Глория!
Как только приеду, я пришлю тебе новый билет. И ты будешь со мной. Я знаю, что будешь. Сейчас я тебя покидаю, скоро подадут обед. Напиши мне в Париж как можно скорее и успокой меня.
Целую тебя, как и люблю, – безумно.
