Ей открывается вид на неширокий коридор. По левую руку – высокие окна на две створки и пара светильников, на вид газовых, по правую – несколько зарешеченных дверей. В другом конце коридора нашла свое пристанище удивительной красоты трехлопастная арка, украшенная витражами. Свет из дальнего окна подсвечивает цветное стекло, рассыпаясь на радужные блики, стекающие по светло-серому цементу и деревянному полу. Сабина на миг замирает, впитывая в себя каждую мелочь, позволяя легким расправиться в полную силу, втянуть пропитанный нотой песка сухой воздух. Сколько жизней прошло через эти стены и сколько смертей? Она несмело ступает в эту пелену старины и увядания, слыша, как скрипучим стоном ссохшихся досок разбивается тишина, но уже через несколько шагов чувствует, как ей становится не по себе. Накатывает какое-то неясное томление, и Сабина пытается определить, что зацепило ее внимание.
– Вы, кажется, раньше сюда не заходили? – слышится от входа знакомый голос, и девушка ощущает, как сердце делает нырок. Она резко оборачивается и видит Чиркена, стоящего у выхода и прислонившегося к дверному косяку.
– Вы вернулись? – Сабина не может понять, почему появление мужчины так ее испугало, но нервная дрожь не желает уходить из пальцев, и девушка сжимает их в кулак, пытаясь побороть реакцию тела.
– Только что.
Что-то в том, как Чиркен произносит эти слова, заставляет Сабину ощутить еще большее беспокойство. Откуда это чувство, словно она совершила что-то запретное? Как жена Синей Бороды, осмелившаяся нарушить наказ мужа и заглянувшая в заветную комнату. Хотя хозяин поместья никогда не упоминал, что нельзя сюда заходить… Может, она в очередной раз додумывает то, чего не существует?
Сабина отводит от мужчины глаза и только сейчас замечает, что на стенах меж окон развешены застекленные фотографии, какие-то – черно-белые, а какие-то – в сепии. Последние выглядят очень старыми, быть может начала двадцатого века или даже раньше.
Чиркен замечает ее интерес.
– Это из семейного архива. Здесь, – он указывает рукой на самую ближнюю рамку, – мой прадед Константин и его близкий друг, Лаврентьев Игорь.
– Он тоже был фабрикантом? – девушка вглядывается в фотографию. Рядом с Лаврентьевым – франтоватого вида блондином с забранными назад волосами и острой бородкой клинышком – сидит русоволосый статный молодой мужчина. Константин Пашуков. У них с Чиркеном почти нет сходства, но черты его лица все равно кажутся знакомыми, словно откуда-то из другой жизни.
– Да, у него было текстильное производство. После его гибели фабрика закрылась, и особого упоминания о ней не осталось.
– Что с ним стало? – Сабина переводит взгляд на Чиркена и успевает заметить тень, скользнувшую по его лицу.
– Несчастный случай во время охоты. Говорили, что ружье выстрелило во время чистки.
– Почему вы держите эти фотографии здесь? Они же часть истории вашей семьи, а вы, кажется, ее высоко цените.
Мужчина от ее вопроса делается и вовсе мрачен.
– Это было просьбой Тимура, пока он оставался под домашним арестом.
Услышав сказанное, Сабина долго молчит, искоса рассматривая ряд дверей. Все, кроме одной, самой дальней, распахнуты.
– Вы какое-то время держали его здесь? – наконец спрашивает она, вспоминая реакцию Тимура на упоминание карцера. Что могло заставить любящего отца запереть своего сына в таком месте?
Повернувшись к Чиркену, девушка обнаруживает, что он, как и она только что, смотрит в сторону той самой дальней двери, остающейся закрытой. Во взгляде его задумчивость мешается с чем-то потаенным, трудным для объяснения, но неизменно находящим отзвук в душе Сабины.
– Мне это было еще более невыносимо, но другого выхода я тогда не видел, – тихо отвечает он. Затем качает головой, будто отряхиваясь от терзавших его мыслей, и, развернувшись к девушке, с уже знакомым добродушием предлагает: – Хотите осмотреться?
– Может, позже, – бормочет она, продолжая рассматривать фотографии. Две рамки оказываются вовсе пустыми, заставляя гадать, что прежде было на месте этой пустоты. – Здесь тоже что-то было?
– Это… Я решил освободить место под фотографии детей. Но еще не время, – слышит Сабина тихий вздох Чиркена и оборачивается к нему.
– Не время для чего?
Мужчина лишь качает головой и уходит. Девушка, чувствуя недосказанность случившегося разговора, остается в размышлениях перед рядом фотографий, которые продолжают притягивать ее взгляд. С ее места ей хорошо видна еще одна сцена, запечатлевшая несколько женщин в темных строгих платьях и с платками на плечах. В центре сидит самая старшая из них, с пронзительно светлыми глазами и темными волосами, уложенными в высокую прическу. И вновь что-то в ее облике кажется Сабине словно бы где-то виденным. Это узнавание закручивается внутри навязчивым досадливым чувством, как если бы когда-то давно она владела неким важным знанием, но потеряла и теперь отчаянно пыталась вернуть назад.
