Мужчина выслушивает все молча. Девушка не видит его лица, но чувствует под щекой его наливающееся скованной тяжестью тело. Когда она заканчивает рассказывать, Чиркен мягко отстраняет ее за плечи и, поднявшись с колен, отходит к зарешеченному окну. Он отводит руки к голове и запускает пальцы в волосы, прочесывая жесткие пряди, затем опускает ладони по обеим сторонам от окна и стоит так какое-то время, глядя то ли за стекло в беспроглядную ночь, то ли на собственное отражение. Сабина слышит звук его дыхания, глубокий, но неровный.
Наконец мужчина оборачивается к ней. На смуглом лице резко обозначаются складки возле губ и меж бровей, но больше ничто не выдает его чувств.
– У меня к тебе просьба, – говорит он, и девушка уже знает, о чем будет эта просьба.
После той ночи Сабина окончательно слегла. Сознание возвращается к ней только в короткие вспышки просветления, которые быстро сменяются очередным горячечным омутом. Глаза кажутся раскаленными добела, мучительно выжигая голову изнутри. Нездоровый разум рождает кошмары, в которые девушка погружается как в кислотную трясину, разъедающую ее душу образами гонимого прошлого.
«Мама», – шепчут губы против воли, и звук оседает на лице Сабины случайным волоском, выбившимся из растрепанной косы. Больше Тимур не приходит к ней, чтобы заплести ее волосы. Жаль, она хотела бы его увидеть. Но нельзя.
Почему нельзя, девушка вспомнить не может, и эта мысль крошится будто песочный пирог на кусочки странного эха – «не», «льзя», «зя», «я»… «я»… «не я»…
Кто-то приподнимает ее измученное тело и заставляет сделать несколько глотков из прислоненного к пересохшему рту бокала. Зубы дребезжат о стеклянную кромку, и Сабина чувствует себя как этот дребезг, надломленный и хрупкий.
– Не я, – бормочет она, пока ее крутят как игрушку, переворачивая на бок и задирая на бедрах длинную футболку. Легкий укол почти незаметен на разгоряченной коже, но ощущение болезненного давления дает понять, что ей что-то вводят. – Не надо, нет…
– Тшш… – Чужая рука гладит ее по голове и помогает ей улечься обратно на спину, накрывая одеялом. – Вот так, умница.
– Кровь пахнет… – Девушке жарко, она хочет раскрыться, но ей не позволяют, накрывая покрывалом опять. – Так много красного…
– Кровь всегда пахнет. Спи. – Она наконец узнает голос Чиркена и хочет сказать что-то еще, но слова просыпаются через губы бесплотным песком. Песок пачкается о красные пятна, впитывает порочный багрянец и вниз стекает уже алым ручейком.
Да. Кровь всегда пахнет. И всегда остается на руках.
Сабина окончательно уплывает в вязкое ничто.
Несколько следующих дней Чиркен пытается сбить ей температуру, которая после уколов жаропонижающего то неохотно сползает вниз, то по прошествии пары часов вновь устремляется к сорока.
О Тимуре Сабина от мужчины ничего не слышит и не знает, как отец решил поступить в отношении сына. Тогда, в пристройке, он попросил ее дать ему время, чтобы самому разобраться в происходящем, и потому не пытаться связаться со следователями или кем-то еще до наступления тепла.
– Ответственность была и будет на мне. – Услышав это, она почувствовала иррациональное облегчение, что он снимает с ее плеч тяжелый груз. Смогла бы Сабина вновь обречь того, к кому так привязалась, на заключение? Пусть в этот раз все иначе, она не знает ответ на этот вопрос.
Только неделю спустя девушка наконец оправляется достаточно, чтобы на завтрак спуститься вниз, но не доходя до кухни сворачивает во флигель подопечного. Она не знает, что движет ею в большей степени – желание посмотреть в его темные глаза, чтобы найти подтверждение своей опаске, или прикоснуться к нему в стремлении утолить тоску. Дверь в комнату Тимура приоткрыта, и Сабина осторожно толкает ее. Внутри она видит застланную кровать и оставленное у самого выхода инвалидное кресло. Воздух холодный, лишенный даже намека на привычные запахи. Юноши здесь нет, и, кажется, уже давно.
– Он заперт, – доносится позади нее. Девушка прикрывает глаза, вслушиваясь. Лицо может ослепить, увлечь яркими красками, а ей нужны звуки. Печаль и сожаление Чиркена свиваются в тихом вздохе. – Так будет лучше для всех.
