Что это? В звучание закралась еще одна нота. Злость? Страх? Ей сложно отличить.
– Идем, – зовет ее мужчина за собой, и, прежде чем уйти, Сабина напоследок скользит пальцами по латунной ручке двери, впитывая в кожу прохладу металла. У нее еще будет время подумать обо всем.
После завтрака Чиркен берет ее с собой в мастерскую. Будучи в то же время охотничьим домиком, она представляет собой большое светлое пространство со вторым светом, с лестницей, ведущей на небольшую мансардную площадку. Деревянные брусья стен увешаны готовыми картинами, в то время как незаконченные работы остаются аккуратно сложенными на специальном стеллаже. В углу стоит стол, заставленный контейнерами с красками, большей частью самодельными, пузатыми бутылками масел – растворители Чиркен не признавал, – разбросанными мастихинами, вырезанной из дерева мелочовкой. Кисти, которые делал тоже сам, мужчина хранит отдельно в широком полотняном пенале, каждую в своем кармашке. Деревянные резные стержни, щепетильно подобранный разноцветный ворс, волосок к волоску. Их так много, что, когда пенал свернут, получается рулон толщиной в высокую подушку.
Замерев в неподвижной позе, Сабина неотрывно смотрит на бледный сухоцвет в своей руке, укрытой сине-зеленым покровом, и не может отделаться от ощущения неправильности. Ей сложно сказать, была ли неправильной меланхолия, которая все чаще стала овладевать ею в эти дни, мысли о Тимуре, не оставлявшие ее, кажется, ни на мгновение, или она сама, вся целиком, как лишний стежок, появившийся на идеальной вышивке и теперь безвозвратно испортивший общий вид.
Она слышит, как легко скользит грифель карандаша по холсту, пока Чиркен заканчивает набросок. Время от времени мужчина берется за ластик, чтобы исправить контур. Вот бы и в жизни можно было пройтись стеркой по всему, что кажется лишним, оставляя только нужное и приятное глазу.
В какой-то момент девушке кажется, что она погружается в состояние, подобное сну. Она видит себя словно со стороны, одетую в самодельную тогу, остановившуюся в незаконченном движении и тонком, едва уловимом чувстве. Что испытывала Прозерпина, осознав, что бог подземного царства обманул ее, что она будет вынуждена оставаться в мире теней большую часть своей жизни, которая теперь ей не принадлежит? Было ли ей грустно, а быть может, она была зла?
У Сабины почему-то совсем не получается злиться на Тимура. Разумом она понимает, что он, возможно, причастен к гибели людей, но имеет ли смысл злиться на дикого зверя, живущего сообразно своей природе?
Его можно бояться, можно избегать… И от него нужно избавиться, когда он придет убивать к твоему дому.
