Евреи бредут молча, в основном мужчины среднего возраста. С одной стороны, Блобель прав, первыми уничтожая самых крепких, способных постоять за себя, если отбросить их национальную покорность судьбе. С другой стороны, получен циркуляр задействовать еврейскую рабочую силу на благо рейха, пока населённые пункты не будут «исправлены» до последнего иудея. Женщины, старики и дети особого интереса не представляют.
Но есть и целые семьи, бабы ведут за руку деток, а с края дороги и с поля на колонну глазеют украинцы. Разница во внешнем виде разительная, не спутаешь. Евреи пейсатые, бородатые, в ермолках или чёрных шляпах, в жару совершенно неуместных, женщины в тёмных платках. Вся чернота, правда, припорошена пылью. На украинцах непременно что-то светлое или даже яркое, пусть выгоревшее и вылинявшее. Такой вот цветовой контраст, и на его фоне особенно ярко полыхнул красный головной платок среди еврейской мрачной тучи. Девочка, лет семи-восьми на вид, с русой головкой, обернутой в кумачовую косынку, не иначе из декора красного уголка после бегства большевиков, шагает в толпе и испуганно оглядывается вокруг. На запачканной рожице дорожки слёз. Вдруг, встретившись со мной глазами, бежит из строя, не обращая внимания на окрик шуцмана и клацанье затвора. Чёрт её возьми, зачем она выбрала именно меня?! Зачем подбежала и вцепилась в мои пальцы?
– Дядько солдат! Я мамку потеряла! В гостях были у тёти Сары… Нас солдаты повели… Где моя мама? И тато…
Стою фонарным столбом. Потом беспомощно оборачиваюсь к «Штоверу», где засел бригаденфюрер, утром вещавший, что нельзя обижать лояльных туземцев по примеру Мейзингера. Он занят более важными делами, чем судьба отдельно взятой унтерменши.
Ко мне подскакивает дородная дама с засохшей семечной шелухой на нижней губе.
– Пан офицер! Це ж не жидовка. Це Катя, вона наша!
– Мутер? – признаваться в понимании мовы мне нежелательно.
– Не! Не мама, сусидка я. Катя, дивчынка! Пидемо до мамы!
Она хватает девочку за руку и тащит за собой. Зондер вскидывает винтовку, но я ему делаю знак: не нужно, всё в порядке.
Хоть одну живую душу спас… Возвращаюсь к машине, коротко пересказываю генералу причину инцидента. Он кивает и углубляется в бумаги на пару с Блобелем. Это занимает не более минуты. Бригаденфюрер считает, что нам необязательно наблюдать апофеоз «исправления», можно ехать. Огрехи в организации процесса очевидны уже сейчас.
Я последний раз оборачиваюсь к колонне живых мертвецов и заношу ногу, чтобы вскарабкаться на сиденье «Штовера». И опускаю ногу на землю.
Что-то происходит между Катей и её спасительницей. Слов не разберу, но девочка не желает с ней идти. Вырывается, пытается бежать ко мне… Девочку грубо, точно шелудивого котёнка, ловит унтер из зондеркоманды и швыряет в еврейскую толпу. Катя ревёт. Её обнимает и успокаивает пожилая еврейка. Кумачовый платок теряется среди чёрно-серых фигур.
Успеваю сделать только шаг, локоть сжимают сильные пальцы.
– Не нужно, герр гауптштурмфюрер! На нас смотрят. Если броситесь выручать её, это наверняка отметят.
И занесут в секретную часть личного дела. Дьявол! Чувствую, что вспотел не хуже Раша. Проклятый Маер прав. Пусть он сто раз нарушил субординацию, но уберёг меня от потери лица. Ценой одной детской жизни.
На окраине Вульки мечется тётка в красном платке из такой же кумачовой ткани. Наскакивает на милиционера: куда увели евреев? Тот неопределённо машет в сторону лесочка. Баба стремглав несётся к соснам, смешно подбрасывая ноги в коротких чёрных сапожках. Где ж ты, такая резвая, была два часа назад?
Успела она туда или не успела, не знаю. Очевидно, нет. Скоро из лесу доносятся трели пулемётов. Их сменяют отдельные хлопки выстрелов, зондеры добивают подранков. Потом пустят в расход евреев, что засыпали общую могилу, тех, в свою очередь, закопают милиционеры.
– …Бардак! Целый день, но ликвидировано всего триста! В одном Луцке их десятки тысяч, а нужно отработать миллионы! Местные саботируют наши приказы! – разоряется Раш. – Придётся создавать гетто, где содержать евреев до окончательного исправления.
Шеф мыслит глобальными категориями, а перед моим внутренним взором стоит чумазое детское лицо с конопушками и двумя дорожками слёз.
«Дядько солдат! Я мамку потеряла!»
Сорок первый год приближался к концу. К зиме Элен постепенно свыклась с униженным положением. Город Магдебург, примерно в сотне миль к западу от Берлина, был почти не тронут войной. Сюда на правах домашней прислуги родовитую англичанку определило Гестапо. Мелкий рыжий эсэсовец, что занимался допросами и отправкой в ссылку, прямо намекнул: он в курсе её интрижки с Валленштайном и не прочь заменить его, пока гауптштурмфюрер в длительной командировке. На отказ не обиделся и расхохотался.
– Ещё больше ценю Вольдемара! Везунчик, если женщина, которую он предал, арестовал и отдал на съедение гестапо, хранит ему верность и ждёт.
