– …И это не всё. Одиннадцатого декабря фюрер имел смелость объявить войну Соединённым Штатам. В общем, это повторение предыдущего сценария. Против рейха объединился почти весь мир, союзников кот наплакал. Вот что означает – ситуация изменилась. Я не желаю сдохнуть за компанию с нацистами.
«Что же для него важнее – не остаться с проигравшей командой или искупить вину за преступления в Украине?» Нет доверия и откровенности, чтобы спросить прямо, пусть он сегодня честен более, чем в довоенном Берлине. Элен вздохнула.
Беседуя, они дошли до центра. Впереди маячила массивная глыба Кафедрального собора.
– Ты остановился в гостинице?
– Да. С видом на Эльбу. Но разглядывать некогда – рано утром уеду в Берлин. Скоро шесть вечера, тебе пора домой. Провожу. Заодно напишешь дяде.
– Хорошо…
Решимость держаться жёстко вдруг бесследно улетучилась. Слова, обидные и горькие, вывалены на его голову. Что в самом деле изменилось? Он как выполнял, так и выполняет задание СД, но изо всех сил старается ради неё. Действительно страдает. Готов перейти на другую сторону. На правильную. Сейчас получит письмо, уедет… И всё. Так нельзя!
– Вольдемар! Меня не накажут за нарушение режима, если отправлюсь к тебе в гостиницу?
Малосведущие люди представляют службу в контрразведке, да и в разведке тоже, как большое приключение, включающее погони, задержания, перестрелки, изнурительные допросы в пыточных подвалах. Хотя моё знакомство с абвером началось именно с последнего пункта, совсем немного дней за эти годы было насыщено действием.
Служба преимущественно состоит из переваривания огромного количества информации. Я, как двойной агент, фильтрую её с точки зрения нужности для СД и МИ-6. Соответственно, мне вдвое труднее.
Листаю донесение французской резидентуры. В поле зрения попал некто Жульен Паре, обративший внимание шпика необычным акцентом. Ни в чём особом не замечен, но вот – едет в Берлин.
Что это? С вероятностью девяносто девять процентов – пустышка. Акцент наверняка вызван долгим пребыванием в колониях. Есть какие-то доли процента, что проверяют меня самого, как отреагирую на возможную угрозу безопасности рейха. И, наконец, присутствует исчезающе малый шанс, что там действительно английский или американский шпион, советские разведчики проникают в Германию иначе.
Я могу связаться с сэром Чарльзом и запросить – не спалю ли вашего человека. Но это долго, чем объясню волокиту в СД? Оберштурмбаннфюрер Вальтер Шелленберг, начальник СД-заграницы на должности, облюбованной «дядюшкой», требует стремительных решений. Я обязан или списать бумагу в малозначительные, или скинуть её в гестапо, пусть они ломают голову – не агент ли тот Паре. Ладно, хотя бы растранжирю на ерунду дефицитные ресурсы нашего Шестого управления, внесу какой-то вклад в борьбу против СС.
«Пустышка. Но мало ли. Работайте», не возражает Шелленберг. В полном соответствии с правилом «инициатива наказуема», усвоенном ещё в спецшколе НКВД, на меня падает задание установить слежку.
Работаем двумя группами. Я вместе с Маером, он теперь следует за мной как тень, топчусь у вагона парижского поезда, сжимаю трогательный букетик весенних тюльпанов, чтоб со стороны казаться встречающим даму кавалером. Мужчина, по приметам совпадающий с Паре, выходит на перрон один, озирается. В руках зажат небольшой коричневый чемодан. Отворачиваюсь и одними глазами сигналю помощнику: наш клиент!
Тюльпаны падают в мусорку, становясь первой жертвой операции.
Маер тащится за объектом к выходу, там должен передать второй группе. Потом будем поддерживать связь через телефонные звонки в контору и меняться, чтобы подозрительный француз не засёк рядом одни и те же лица. Нас четверо, я храню в машине серое пальто и тёмно-синий плащ, разные шляпы. Они не дают полной смены внешности, но в какой-то мере путают подозреваемого.
Прогулка по центру Берлина до боли напоминает наши экзерсисы в абверовской школе. Руку на отсечение – Дюбель едва сдерживается, чтоб не заикнуться о давних событиях. Кажется, прошло лет сто… А Паре, словно специально возвращающий меня к тем временам, сворачивает к Кантштрассе.
– Урод срисовал нас, – скрипит ассистент. – Уводит к малолюдным местам.
– Само собой. Знаю, здесь полно проходных дворов и подъездов. Их некому блокировать.
– Что делать?
– Нагоняем! Прятаться нет смысла.
Переходим на бег. Французу за сорок, не скроется. Мешает чемоданчик. Он не питает иллюзий. Когда дистанция сокращается шагов до двадцати, разворачивается и стреляет мне в лоб.
Трусость это или отменная реакция, с невероятной скоростью прыгаю вбок, ещё ничего не успев сообразить. Пуля чиркает о стену в миллиметрах от моей головы. Справа дважды рявкает «Вальтер». Француз хватается за руку, со стоном падает на тротуар. Маер с ювелирной точностью продырявил ему правую кисть и колено.
