Она даже не стала ёрничать – это твоя просьба или приказ СС. Попросила выйти, чтоб переодеться.
Раньше офицер привозил ей что-то новое из каждой командировки, особенно во Францию. Сейчас – только ранее купленные вещи.
– Прекрасно выглядишь. Затворничество в глуши идёт тебе на пользу.
Неуклюжий комплимент Вольдемар отвесил на улице, за что получил в ответ целый взрыв эмоций. Слишком многое накопилось, слишком долго, и хрупкая плотина английской сдержанности прорвалась извержением.
– Предлагаешь тебя благодарить, что я здесь ошиваюсь? Что попользовался с удовольствием и перед начальством отчитался? Что заставил меня и дядюшку подписать эти ужасные бумаги? Да ты самый настоящий…
Наверно, потом ей должно быть стыдно. Есть вещи, что молодая леди не имеет права высказывать ни при каких обстоятельствах. Её спутник испортил половину удовольствия от скандала, ничуть не отреагировав на выпады. Он просто промолчал. Потом добавил:
– В основном ты не ошиблась. Но многого не знаешь.
Во время длинного монолога он ни разу не поинтересовался, хочется ли ей слушать дальше. Даже не поглядывал в сторону Элен. Похоже, в большей степени говорил для себя. Как на исповеди.
Про задание сблизиться с Колдхэмами. Про то, что не смог остаться равнодушным к объекту оперативной разработки, ограничить отношения интимно-деловыми. Про Польшу и Украину, про девочку Катю с бездонно-голубыми глазами, в нарядном огненно-красном платке. Про бесконечные траншеи, наполненные телами евреев и не только. Ещё заподозренных в сочувствии к коммунистам, военнопленных. А также стариков и неполноценных детей, считающихся бесполезным балластом для Великого рейха.
– Помнишь, я дарил тебе что-нибудь из каждой командировки? Оттуда привёз только это.
Фонари не горели – война. В тусклом вечернем свете Элен рассмотрела кривой жёлтый шарик. В руке он оказался неожиданно тяжёлым.
– Что это?
– Золото. Сплющено молотком для компактности. Кольца, серьги, зубные коронки, некоторые – с остатками зубов.
Она вскрикнула. Шарик упал и покатился по мерзлым булыжникам мостовой.
– Больше не присылай мне денег…
– Повторяю – они из денежного довольствия.
– Но как ты мог?
Голос её дрожал – от холода и от возмущения.
– Чтобы не выделяться. Помнишь про украинскую девочку в Луцке? Я её мог в два счёта вытащить. Но не рискнул. Все офицеры айнзацгруппы стремятся как можно больше народу запихнуть в расстрельный лес, а я старался бы выручить расово неполноценную. Аналогично с дележом награбленного золота, что не успели внести в реестр. Если бы я не брал, остальные бы решили: хочет быть чистеньким и настучать начальству. Все шансы, что меня настигла бы шальная «партизанская» пуля. В айнзацкомандах нет морали.
Он подобрал трофей.
– Золото – это деньги, сила. Я не могу потратить его на себя или на тебя. Но на другое…
– Какое «другое»? Что ты ещё хочешь натворить?
Пафос возмущения схлынул, осталось омерзение. Как она могла сосуществовать с чудовищем, делить ложе, доверять ему, строить иллюзии?
– Понимаешь, если бы я сбежал из айнзацгруппы, например, просто дезертировал бы к партизанам или перебрался к русским через линию фронта…
– Тебя бы расстреляли.
– Да. И за дело. Но Рашу на моё место дали бы другого офицера СС, менее чистоплюйного, и он охотно бы выполнил эту же работу. Я хочу сделать такое… Не знаю. Словом, что никто кроме меня не сделает, – он неожиданно повернулся. – Можешь написать дяде?
– Конечно! – она пожала плечами, наслаждаясь ощущением дорогой шубки, чей воротник деликатно касался щёк, а не царапал наждаком. – Раз в месяц пишу, под диктовку гестапо. Сама пробовала…
– И была изловлена на почте с первым и последним предупреждением. Знаю. Я отправлю не по линии гестапо. Опущу в ящик в нейтральной стране. Адрес поставь родителей или каких-то знакомых.
Она с трудом поверила.
– Что писать-то?
– Что хочешь. Только обязательно вложи записку маркизу, напомни ему про наш последний разговор в Германии. Он сказал: однажды ситуация изменится. Так вот, она изменилась.
– И всё?
– Он поймёт.
– Нет! – она встала среди улицы и воткнула руки в бока. Случайный зевака, чуть не налетевший на парочку, обошёл по большой дуге. От Элен исходили такие эманации, что, кажется, могли бить молнии.
Вольдемар воззрился с недоумением.
– Почему?
– Мне чертовски надоело, что ты меня используешь. Причём вслепую. Что значит «изменилась»? Что вообще происходит?
Он убедился, что прохожий достаточно далеко.
– Радио слушаешь? Вермахт осуществил «стратегическую перегруппировку войск под Москвой».
– Краем уха. Это важно?
– Ещё как! Русские не сдались! Врезали им по… – Вольдемар добавил странные слова, явно подхваченные из восточного вояжа. – Группа армий «Центр» отброшена километров на двести от Москвы.
– Офицер СД в восторге от поражения немецкой армии? Я уж не знаю, что от тебя ждать.
