Вожусь с задержанным до поздней ночи. Подштопанный и забинтованный, Паре валяется на койке в камере внутренней тюрьмы. Отвечает односложно. Утверждает, будто принял нас за бандитов, оттого выстрелил первым. Лжёт, уверенно констатирует мой переводчик с французского. Это очевидно. Так же налицо основания держать его под замком – незаконное ношение оружия и посягательство на мою персону. И всё. Можно сливать материал в Крипо – городскую уголовную полицию.
– Считаете, есть перспектива? – Шелленберг заседает в своём кабинете, как капитан на мостике линкора. Никогда не был на кораблях, но впечатление именно такое. Говорят, стол у него бронированный, а в стенах на посетителя смотрят скрытые пулемёты; количество телефонных аппаратов на столешнице явно превышает разумный предел для одного человека. – Так копайте. Что у него при себе?
– Кроме ствола – ничего подозрительного, герр оберштурмбаннфюрер.
Худое лицо шефа отражает задумчивость. Листает досье на задержанного.
– Странно. Не находите? Он устраивает пешую гонку по Берлину, потом перестрелку, ни на секунду не расставаясь с чемоданчиком. А в нём только трусы и носки. Обследовали?
– Так точно. Сам.
– Значит, недостаточно, Валленштайн. Я по старой памяти позвоню хорошему специалисту из гестапо, попрошу приватно. Но! Ни на миг его не оставляйте наедине с чемоданом. Если он найдёт что-то подозрительное, это ни в коем случае не должно попасть людям Мюллера. Свободны!
Покрутившись неделю в гестапо, точно знаю, как действовали бы их следователи, – устроили интенсивный допрос, не глядя на ранения арестанта. Шелленберг презирает их методы. Вызванный криминалист ощупывает швы, презрительно оглядывает следы моей самодеятельности в виде распоротой подкладки. Затем демонстрирует высший пилотаж, распуская тонкую кожу на два ещё более тонких листа, меж ними запрятаны бумажки. Их выхватываю с жадностью коршуна.
– Прошу прощения, коллега.
Четыре рукописных странички, все на немецком языке. Три из них – расписки в получении разных сумм, от двух до пяти тысяч марок, даты указаны довоенные. Читаю четвёртую и едва сдерживаю вопль.
Лучше её сжечь. Чем-то заменить. Но вопросительно уставился Маер, преданный, конечно, но не до такой степени, чтобы скрыть уничтожение улик. И гестаповец наверняка запомнил, что бумажки четыре. И раненый француз не может не знать, что запрятано в чемодане. Слишком много людей. Дьявольщина… На фоне внутренних метаний вызревает неожиданная мысль: Серебрянский жив! Но вряд ли бы он сам отправил паникёра, что при первой опасности открыл огонь по наружке.
Письмо дяди Яши не конкретное. Придётся рискнуть. С неприятным чувством, будто несу шефу собственный смертный приговор, выкладываю документы перед Шелленбергом.
Серо-стальные глаза подполковника бегают по строчкам, потом концентрируются на мне, как пулемёты в стенах.
– Потрясающе! В РСХА крот. Или даже два.
– Да, герр оберштурмбаннфюрер.
– Никому ни слова! Особенно дяде, кадры ни о чём не должны догадываться.
– Клянусь. Но у них свои источники информации.
– Знаю! – он напряжённо выпрямляется, потом вскакивает из-за стола ради короткой дёрганой прогулки по кабинету. – Русские? Пытаются наладить связи, оборванные во время арестов в НКВД?
– Непохоже. Метод проникновения в Берлин скорее британский.
– Как непрофессионально! – шеф хватает самый неприятный для меня листок. – Они подумали, что станет с агентурой, попади их связник к нам или в гестапо?
– Позволю высказать предположение, что они не слишком дорожат этими агентами. Расписки явно предназначены для шантажа – продолжайте сотрудничество, или доказательства предательства попадут к властям.
– Именно! – Шелленберг недовольно косится на телефон, осмелившийся перебить его короткой трелью. Аппарат испугался и смолк. – В расписке отчётливо видна буква V, за ней, скорее всего – L. За день можно перебрать в кадрах все досье на сотрудников РСХА в Берлине. Но есть более простой способ, Валленштайн. Спросим у Паре.
– Я готов, герр оберштурмбаннфюрер. Счёл необходимым доложить вам.
– Правильно! – он потянулся к фуражке. – Едем вместе.
Собственно, тут всего два шага. Но подполковник не уважает прогулки пешком.
В допросную охранник ввозит Паре на кресле-каталке. С таким подозреваемым разговаривать проще, чем с лежачим раненым. Шелленберг без пристрелки кидается в атаку. Он свободно владеет французским, но свою должность и Главное управление имперской безопасности – Reichssicherheitshauptamt – называет по-немецки. Оба замечаем, что пленник прекрасно понял шефа.
– Да, я говорю по-немецки.
Какого же хрена лысого мучил меня с переводчиком?
– Хорошее начало, – отмечает Шелленберг. – Тогда к делу. В вашем чемодане найдены расписки с пометкой РСХА. Я подозреваю, что деньги отданы иностранному агенту, внедрённому в наш центральный аппарат. Проверка потребует времени – сопоставить подпись на расписках с автографами сотрудников в кадровой службе. Через сутки я буду знать получателя, но ещё раньше, после выхода отсюда, сдам вас гестапо. У них более прямолинейные методы.
