– Официальный ход давать нельзя. Главное, чтобы Гиммлер не узнал.
Мюллер, не предложивший нам присесть, приближается к моему шефу вплотную. Руки за спиной, сапоги широко расставлены, морда с выпяченной челюстью – ни дать ни взять полицай Веймарской республики перед разгоном демонстрации. Шелленберг нехорошо скалится. В этот миг они чрезвычайно похожи, два поджарых, коротко стриженных хищника, стареющий и молодой, низкий и высокий.
– Позже ты не сможешь меня шантажировать, Вальтер. Гиммлер не простит, что ты скрыл от него русского шпиона в РСХА.
– Не собираюсь. В следующий раз, когда приготовите козни против моего управления, вспоминайте этот мартовский день.
Мюллер вторично дёргает многострадальный воротник. Рука с короткими волосатыми пальцами тянется к телефонной трубке.
– Я отправлю Лемана к вам. Возьмите диктофон. Если признает… не хочу его видеть.
Шелленберг кивает. Без слов ясно, что завершение операции ляжет на мои плечи, чтоб не расширять круг осведомлённых.
Около семи вечера Леман идёт к нам на Принц-Альбрехтштрассе, я встречаю его у входа и усаживаю в «Хорх».
– Что за спешка, гауптштурмфюрер? Почему просто не отдали дело в гестапо?
Он, равный мне по званию, держит себя как большая шишка. Неудивительно, Леман руководит самым важным подразделением в контрразведке, многие годы на хорошем счету. Насколько я успел узнать, претендует на кресло главы всей контрразведки гестапо, если его нынешний хозяин, Хуппенкотен, отправится на повышение. Да с такого агента любое шпионское ведомство обязано пылинки сдувать!
– Вы сами должны это увидеть.
Я выруливаю в сторону Мюллерштрассе. Нам предстоит недлинная дорога к лесочку на пути Хеннигсдорф. Леман с кислой миной поглядывает на тёмные витрины магазинов. Сыро, с неба сыплется мокрая пакость, оседая на ветровом стекле. Британцы вряд ли прилетят, но зажигать городские огни никто и не подумает.
Он ещё ни о чём не подозревает, только сердится на лишнее отвлечение от повседневных дел. Мясистая нижняя губа брезгливо оттянута. От Лемана остро пахнет – одеколоном, подмышками и чуть-чуть коньяком.
Я проезжаю африканский квартал со странными названиями улиц, память об утраченном колониальном прошлом. Сзади начеку Маер. Наш пассажир вновь проявляет нетерпение.
– Что я должен увидеть?
Небрежно кидаю ему на колени расписки.
– Русский ехал на встречу с агентом Брайтенбах.
– Вот дерьмо…
По моему сигналу Маер наваливается сзади, вытаскивает у Лемана пистолет.
– Не буду унижать вас обыском. Просто возьмите наручники из перчаточного ящика, наденьте, и поговорим.
Он подчиняется, ещё не в силах осознать до конца, что произошло.
– Кого же они прислали?
– Полное ничтожество. Засветился в Париже, вас назвал, как только у него нашли эти расписки.
– А что вы хотели? Русские до войны истребили весь цвет своей разведки.
Не отпирается, идёт на контакт. Наверно, тешит себя надеждой – коль его потрошит СД, а не гестапо, есть вероятность, что сохранят жизнь ради сложной шпионской комбинации… Я лишаю его надежд.
– Вы же понимаете, Мюллер не желает придавать гласности, что под его крышей свили гнездо русские.
– Русские? – взвивается Леман. – Я в сто раз больший немец, чем вы, барон!
– Тогда почему продались им за тридцать сребреников? – мне это не особо интересно, но чем громче он возмущается, тем отчётливей запись на диктофоне.
– Я не продался! Я ненавижу вас и нацизм, я ненавижу, что вы сделали с Германией… – он сбавляет обороты. – А что до денег – они давали, я брал.
– Странная ненависть, Леман, вы не находите? На вашем столе красуется портрет фюрера в серебряной рамке и с дарственной надписью «лучшему сотруднику гестапо». Скажете – для поддержания легенды? Что слишком успешно вы её укрепляли. Не удивлюсь, если ваши заслуги перед рейхом превышают ущерб.
Он хмыкает. Теперь вислая губа выражает презрение конкретно ко мне.
– Что вы знаете…
Леман перечисляет, какую информацию слил НКВД до войны. Начинаю понимать, отчего Слуцкий требовал технических сведений. Гестаповец ведал безопасностью в промышленности, и Центр получал от него донесения, которым не было цены. Но Леман тогда держал связь с военными, в НКВД не желали отставать и меня теребили: давай чертежи с технологическими картами.
– Я хотя бы пытался! Жалею только, что не доживу до дня, когда англичане с русскими развесят вас на фонарных столбах.
– Да. Не доживёте.
Он умолкает, услышав окончательный приговор. Совсем другим тоном спрашивает о семье.
– Не волнуйтесь. Завтра в газетах появится сообщение о вашем злодейском убийстве врагами рейха. Жена получит пенсию.
Я не увожу его глубоко в лес: надо, чтобы тело быстро нашли. Через сосны видны шоссе и редкие машины на нём. Леман оставил фуражку в салоне. Замер массивной глыбой, подставляя лицо весенней сырости. Не верю глазам – улыбается.
Снимаю браслеты. Маер передёргивает затвор его «Вальтера» и вытаскивает магазин.
– Оставляю вам пистолет с одним патроном.
– Не надо. Я католик.
Вот когда об этом вспомнил! Не хочет отягощать душу самоубийством…
– … Да и версия о «злодейском убийстве» будет убедительней.
