Благодатная пора, если бы не тягостное чувство на душе: происходит страшное, погибают тысячи людей. Перед выездом слушал Би-би-си. Германские сводки не лгут, на юге СССР разразилась катастрофа. Я просто не имею права вот так расслабленно развалиться на скамейке, играя в безопасные игры, в ожидании фальшивого, но всё же родственника, что ни разу не оставил без помощи, обязательно поддержит, посоветует, замолвит слово кому надо. Откровенно, мне часто бывает неловко, что фон Валленштайн столь заботлив. Я-то помог ему бежать исключительно в интересах НКВД! Не могу его ненавидеть, хоть «дядюшка» и нацист, то есть в числе ответственных за грохот танковых гусениц у Ростова.
В сумерках вижу его фигуру. Почему-то в сопровождении двух незнакомых громил. Маеру я сказал обождать в машине.
Граф присаживается рядом со мной на скамейку, его спутники достаточно далеко, разговор не услышат. Всё равно, антураж мне не нравится. «Дядя» кого-то боится? Оказывается, меня.
– Письмо русского связника было адресовано тебе?
– Вальтер, откуда такое предположение? Если б я нашёл улику против себя…
– Её нашёл гестаповский эксперт, ты не рискнул уничтожить.
Меня пробивает дрожь, с трудом убираю её усилием воли. Руки держу на виду перед собой. Я в западне! Мало того – в полной, непролазной заднице. Нет сомнений, что люди графа получили приказ стрелять без команды. Хорош родственник!
– Это лишь ваше предположение.
– Отпираешься? Ладно, по порядку.
Он неторопливо закуривает. Как и я, одет в гражданское. На нём элегантный тёмно-серый костюм из дефицитной натуральной шерсти, очень тонкий. В куртке и штанах спортивного покроя смотрюсь рядом с ним, наверное, несолидно.
– Подозрения меня преследовали с самого начала. Уж больно ловко ты стал мне незаменим для выживания в тюрьме.
– Если вы о нападении двух блатных, то мимо. Потрошат каждого нового.
– Допустим. В таком случае вы знали, что бандиты возьмутся меня трясти. Ввела в заблуждение одна деталь – вас определили в камеру гораздо раньше. Обычно чекисты действовали грубее, хватали человека, потом к нему подсаживали своего. Но и этому есть объяснение – работали с другим объектом, переключились на меня.
– Нет. Но вы продолжайте.
– Вам правда интересно, Теодор? – он иронизирует, я не нахожу ничего смешного.
– Правда. Потому что если вы считаете меня агентом НКВД, то я жив лишь до конца беседы. Вы же не признаетесь Мюллеру, что протащили в РСХА русского шпиона.
– Браво! Смелые слова. Откровенно говоря, я считаю вас трусом. От страха вы способны на решительные поступки, в диапазоне от мужественных до безрассудных, лишь бы спасти свою шкуру. Для разведчика, кстати, прекрасное качество.
– Спасибо за комплимент, – я и дальше вовлекаю его в разговор, а сам просчитываю расстановку. Пуль могу избежать двумя способами. Заслониться его телом… Оно слишком мелкое, чтоб меня укрыть. Да и не перекрою сектор обстрела обоим. Резко кинуться вперёд, сбивая прицел, одновременно выхватить свой «Вальтер»? Надо продержаться, пока на звуки пальбы подоспеет Дюбель, он в сотне метров. Чёрт, всё не то! Даже приставить ствол к голове «родственника» не успеваю – снимут раньше.
– …Это не комплимент. Судите сами. Убийство чекиста в Казани. Выдержка под пытками в абвере. Хладнокровная ликвидация Чеботарёва. Того же Лемана – вашего коллеги. Вы готовы на что угодно ради выживания.
– Граф, я чрезвычайно тронут. Но не услышал ни единого доказательства работы на русских.
– До сегодняшнего дня их было много, все косвенные. Например, ваше письмо о плане «Барбаросса» в русское посольство.
Мой негодующий жест вызывает беспокойство стрелков.
– О «Барбароссе» в той или иной степени знали многие тысячи! Если и пришло какое-то письмо, почему я?
– Стиль, мой дорогой. Вы не просто привели факты. Всего несколько фраз, в них заключена общая оценка положения. Не нужно быть гением, чтобы понять: текст составлял аналитик. Круг подозреваемых сузился.
– Так. Ещё?
– В Минске, зимой. Видели слежку?
– Признаться – нет.
– А это была последняя проверка перед продвижением по линии СД. Наружка доложила: ничего предосудительного, в здание НКВД не заходил, общался с людьми, подходящими под потенциальные контакты. Один раз заглянул в квартиру на углу улицы Революционной. Я поднял их отчёт, не надеялся на память. Что характерно, площадь Революции в Париже вспомнили, а минскую улицу – нет.
– Граф, перечисленного вами достаточно для подозрений. Если эти улики сдать в гестапо, меня непременно пустят в разработку. Но даже для ареста мало!
Он тоскливо смотрит на стрелка.
– Но у нас не следствие и не суд. Ты убивал людей, всего лишь страхуясь. Мне отказываешь в таком праве?
– Тогда к чему разговор? Хотите, резко суну руку за отворот куртки, и ваши двое закончат беседу.
– Не спеши. Я не предъявил последнее доказательство.
Сволочь держит театральную паузу и долго затягивается. Я принципиально не курю с ним.
– Было очень сложно. Война, в России засекречены даже домовые книги. Агентов мало. Но мне удалось.
– Что? Не тяните, а то я сам выстрелю!
