Что он и сделает, если она попросит. Конрад по-прежнему был одурманен. Так что любой, любой критик, которому хватает смелости утверждать, будто она бы не потянула и школьный конкурс талантов, мог подавиться своим мнением.
И этот засранец-адвокат наконец-то поплатился. Для этого он просто обязан был умереть.
И на этот раз к ней приедут уже не таблоиды, а настоящая пресса. Она пыталась пробиться в «Лос-Анджелес таймс», «Нью-Йорк таймс». И когда у нее на пороге появилась съемочная команда кабельных новостей, она открыла дверь.
Она или ее прислуга.
И вот теперь наконец обложка People и разворот на четыре страницы.
Конечно, для этого нужно было играть преданную жену, раскаявшуюся светскую львицу, но теперь, сидя в просторной гостиной с камином из белого мрамора, в котором горел огонь, и парящей рождественской елкой из белого, золотого и сверкающего хрусталя, намеренно одетая в огненные цвета, она взяла быка за рога.
– Смерть Чарльза… полиция утверждает, что это убийство… так шокирует. Я все еще потрясена этим. Любой, кто знал его, шокирован. Я так хорошо помню его стойкость и поддержку в самый трудный момент моей жизни.
Она отвела взгляд и прижала руку к горлу, пока репортер задавал вопросы.
– Мне жаль. В прошлом я была потеряна. Нет, боюсь, мы не поддерживали связь. Конечно, я должна была понести наказание, и Чарльз помог мне это понять. Я и правда спросила у него совета о том, как приспособиться к жизни в тюрьме.
– Что он посоветовал? – повторила Шарлотта, чтобы дать себе время что-нибудь придумать. – Дать себе время, простить себя. Он был таким благосклонным, таким мудрым.
Тихо вздохнув, она коснулась кончиком пальца чуть ниже уголка глаза, как будто хотела смахнуть слезу.
– Когда я вернулась в Лос-Анджелес, я всего лишь хотела попытаться восстановить связь с дочерью, найти способ заслужить прощение Кейтлин. Я надеялась, что она найдет в себе силы дать мне второй шанс стать для нее матерью.
Повернув голову так, чтобы свет падал на бриллианты, Шарлотта изобразила печальную, храбрую улыбку.
– Я все еще надеюсь, особенно в праздники и в ее дни рождения. Мне пришлось обернуть ее отказ себе во благо. Вернуть себе свою жизнь и карьеру. Я надеялась, что она увидит мои старания и задумается о прощении.
Чуть наклонившись вперед, словно решив поделиться секретом, она добавила в голос легкую дрожь.
– Я беспокоюсь о ней. Мужчины обманывали меня, пользовались мной. Я позволила себе стать настолько раболепной, что приняла самое ужасное решение, которое может принять женщина, мать. Она моя дочь, и я боюсь, что она идет тем же путем.
Все с той же грустной улыбкой Шарлотта кивнула репортеру и ухватилась за его ответ, как за подсказку.
– Что? Разрыв Кейтлин с Джастином Харлоу – это из последнего. Все, что я слышу, звучит так, будто она повторяет мои ошибки. Хочет слишком многого, требует слишком многого, ждет, что мужчина заполнит пустоту, и одновременно позволяет пренебрегать собой из-за того, что отчаянно нуждается в любви. Если бы не Конрад, не его доброта и любовь, я не знаю, что бы со мной стало. Могу только надеяться, что дочь найдет кого-то столь же любящего, кто поможет ей обрести свое истинное «я», внутреннюю силу. Кто-то, кто мог бы помочь ей обрести силы, чтобы простить.
В подтверждение сказанному, Шарлотта жестом указала вверх.
– Видите ангела на верхушке ели? Это Кейтлин, мой ангел. Однажды, я надеюсь, она вернется ко мне.
И… снято, подумала Шарлотта.
Кейт и не пыталась справиться со случившимся, просто закрылась от всего. Новости, особенно новости шоу-бизнеса, она не включала. Использование планшета или компьютера ограничила рабочими вопросами и личными интересами. Никаких случайных запросов, никаких попыток посмотреть, даже краем глаза, кто и что написал или сказал.
У нее была работа, а во время праздников еще и большая семья, которая занимала все время.
Не успела она опомниться, как праздники перевалили за февраль.
Февраль всегда предвещал дурные сны. Возможно, теперь сны стали ярче, потому что она вернулась туда, где они начались.
Когда третью ночь подряд она проснулась от того, что дрожала и задыхалась, Кейт решила спуститься и заварить себе чай.
«Опять сон про падение», – подумала она. Фаворит в репертуаре ее кошмаров. Ее руки, детские руки, скользят, беспомощно скользят по веревке из простыней. И все узлы распадаются.
«Падаю, падаю и даже не успеваю закричать, окно второго этажа превращается в утес, а земля – в бушующее море».
Все пройдет, сказала она себе, стоя с чашкой чая и глядя на море. Все проходит.
Но в три часа ночи эти кошмары вымотали Кейт.
Никаких таблеток, подумала она, хотя февраль часто наводил ее на эти мысли. Никаких таблеток. Ее мать использовала их, и часто в качестве оправдания.
