В библиотеке Вард и Уиллет без труда раздобыли подробные пособия по палеографии и просидели за ними до наступления темноты и зажжения величественной хрустальной люстры под потолком. В конце концов они обнаружили-таки требуемое: мистическая вязь оказалась шрифтом, бывшим в ходу в раннем средневековье, саксонским алфавитом восьмого или девятого века – бурного времени, когда тонким кружевом нового христианского учения прикрывались древние языческие религии с их невыразимыми ритуалами, а на Британских островах под бледным серпом луны в руинах римских крепостей Карлеона, Хексема и близ крошащегося Вала Адриана свершались тайные обряды. Автор записки изъяснялся на латыни, какой ее помнила та варварская эпоха: “Corvinus necandus est. Cadaver aq(ua) forti dissolvendum, nec aliq(ui)d retinendum. Tace ut potes”, что можно приблизительно перевести как: «Карвен должен быть уничтожен. Тело предать кислоте, ничего не оставляя. Храните молчание».
Расшифровав текст, Уиллет и господин Вард долго не знали, что сказать. После всего пережитого ничто уже не могло их удивить. Они просидели в библиотеке до самого закрытия, затем отправились на Проспект-стрит и проговорили в доме Вардов всю ночь, не придя ни к какому решению. Доктор пробыл там до послеобеденного воскресного часа; наконец позвонили детективы, отправленные развенчать тайну доктора Аллена.
Мистер Вард, нервно измерявший шагами комнату, бросился к телефону и, услышав, что расследование почти закончено, попросил явиться с рапортом к следующему утру. Он, как и доктор, не сомневался, что Карвен, надлежащий уничтожению по воле автора записки, и есть тот прячущий глаза за очками лукавый бородач – ведь сам Чарльз боялся его и в том своем письме оставил точно такое же распоряжение. В европейской корреспонденции к Аллену обращались как к Карвену, и он, без сомнения, полагал себя новым воплощением алхимика – едва ли подобное можно назвать простым совпадением. И разве не Аллен намеревался умертвить Чарльза по наущению некоего субъекта, назвавшегося Хатчинсоном, – если молодой историк вдруг сделается «непослушным и строптивым»? Определенно стоило как можно скорее найти этого сумасброда и пресечь его злые деяния.
В тот же день, без надежды добыть хоть малую щепоть сведений касаемо величайших тайн этого дела из того единственного источника, который мог этими сведениями поделиться, отец Варда вместе с доктором навестил молодого Чарльза в лечебнице. Уиллет с напускным спокойствием поведал о том, что увидел в подземелье, приведя множество деталей, доказывающих правдивость рассказа. Лицо юноши стало мертвенно-бледным. Дойдя до каменных колодцев и заключенных в них чудовищ, Уиллет постарался, как мог, расцветить свое описание устрашающими подробностями, однако Чарльз оставался безучастным. Уиллет на минуту умолк, потом негодующе заговорил о том, что несчастные существа умирают с голоду, огульно обвинив их содержателя в бессердечии и жестокости. Однако в ответ он услышал лишь сухой смешок. Поняв бесполезность отнекиваний, Вард-младший обратился к проблеме с замогильным юмором – выдав свистяще-надтреснутым голосом:
– Будь прокляты эти твари, они
Больше Уиллет ничего не добился от молодого человека. Покоробленный, но против воли поверивший в эти слова, он продолжил рассказ в надежде, что хоть какая-нибудь подробность лишит молодого человека его ненормального самообладания. Глядя на его лицо, доктор не мог не ужаснуться переменам в нем – что и говорить, этот новый Чарльз явно прошел огонь и воду и теперь почти что пробуждал страх. Лишь упоминание комнаты с пентаклем и зеленоватого порошка в килике чуть сдвинуло глыбу его самодовольства – но, укрывшись за насмешкой, он заверил доктора в том, что заклинания, вырезанные на стенах, безмерно стары и бессмысленны для человека, что не знаком досконально с колдовством.
– Знай вы слова, – сказал он, – способные пробудить к жизни прах в той чаше, вас бы не было здесь и сейчас. Сто восемнадцатый образец из моей коллекции – уверяю, вы ужаснулись бы, заглянув в поименованный список, что лежал в другой комнате, и поняв, кто это был. Я его еще ни разу не вызывал, но как раз собирался это сделать, когда вы приехали, чтобы сопроводить меня в больницу.
Тут Уиллет сказал ему о произнесенной формуле и о черно-зеленом дыме – и впервые узрел неподдельный страх на лице Чарльза Варда.
