Убийства единорога полностью

Прежде всего, было определенно установлено, что при том освещении, какое имело место во время убийства, никто не мог приблизиться к жертве в галерее незамеченным. Фаулер оставался на своем прежнем месте, в то время как я занял место Гаске, а Рамсден – место миссис Миддлтон. Сначала д’Андрие, затем Огюст и, наконец, Г. М. пытались подкрасться к «Гаске» незамеченными, но каждый неминуемо оказывался в поле зрения Фаулера, Рамсдена и всех остальных. Старания их увенчались не большим успехом, чем попытки провести по галерее слона. Следовательно, жертва не могла быть сбита с ног кем-то, кто стоял рядом с ней в галерее.

С другой стороны, было установлено, что бедолагу не мог сбить с ног человек, расположившийся где-либо еще, поблизости или вдалеке. Если бы убийца стоял на лестнице, его бы заметили. Вздумай он укрыться за гобеленом, его наверняка увидели бы либо Эльза из галереи, либо Г. М. и Эбер из холла внизу, стоило ему хотя бы высунуть нос наружу – если, конечно, убийца не распластался животом вниз на лестничной площадке. Но даже в таком маловероятном положении он не мог подобраться к жертве ползком и незаметно для всех нанести удар. Не мог он и метнуть что-либо, затем выдернуть орудие убийства из раны, когда жертва пролетала мимо него, схватить конверт с письмами и засунуть куда-то. Со всем этим ему пришлось бы управиться за те две или три секунды, которые прошли, прежде чем Фаулер смог ясно разглядеть площадку.

Таким образом, нам оставалось признать абсолютную невозможность подобного преступления. Это, казалось, беспокоило всех, кроме Г. М. Мой шеф пребывал в прекрасном настроении, ставшем еще лучше после того, как он поел. Я уже слышу возражения читателей: неужели кому-то кусок полезет в горло, когда в соседней комнате лежит тело несчастного, лишенного жизни каким-то фантастическим образом? Увы, большинство людей в этой ситуации не только не преминет утолить голод, но и почувствует себя от этого гораздо лучше.

Стол был накрыт роскошный, и при любых других обстоятельствах один взгляд на него вызвал бы улыбку удовольствия на моем лице. Здесь были hors d’oeuvres[36], какие подают разве что в ресторане «Брассери универсель»: холодный цыпленок, холодный лобстер под соусом, который лучше всего готовят в «Ларнэ», и множество других неудобоваримых блюд, к которым подали «Луи Родерер» и «Шато-о-Пейрюге». Ужин сервировали при свечах в мрачной столовой, располагавшейся в задней части замка. Д’Андрие достиг высот в искусстве приема гостей: он не приставал с расспросами, почему вы не отведали того или другого, и не настаивал на том, чтобы гость это непременно попробовал. Следил лишь за одним: чтобы Жозеф и Луи постоянно наполняли наши бокалы. На Г. М., который пил только виски и презирал всякое эпикурейство, «Шато-о-Пейрюге» тем не менее подействовало, явив свое неуловимое волшебство.

Любопытно было наблюдать за тем, как комфорт и сытая тяжесть в желудке влияют на промокших до нитки, бесприютных скитальцев, какими мы были еще недавно. Пока у нас зуб на зуб не попадал от промозглой сырости и страх разливался по венам, Фламану не составляло труда трепать нам нервы. Некоторая нервозность по-прежнему ощущалась, но теперь с ней удавалось худо-бедно справляться. Рамсден буквально расцвел и разливался соловьем. Несколько раз мне казалось, что он намерен сделать заявление, но сдерживается. Эльза и Миддлтон выказывали растущую нежную привязанность. Враждебность между Д’Андрие и Фаулером словно растаяла. Они разговаривали весьма дружелюбно, хотя, как мне представлялось, по какой-то причине выглядели сильно озадаченными. Хейворд почти развеселился и поведал несколько историй, главной изюминкой которых была мина, с которой он их рассказывал. Один только Эбер оставался сдержанным и молчаливым, пристально наблюдая за всеми нами. Он потолковал о чем-то с Г. М. Мой шеф задал доктору несколько вопросов, но Эбер, похоже, отвечал односложно.

Когда в столовой зримо сгустилась голубоватая табачная дымка, я присел на подоконник, уединившись там с Эвелин. Ее глаза сияли. Мы чокнулись бокалами.

– Кен, – произнесла она, приподняв одну бровь. – Я знаю, случившееся здесь ужасно, но я все равно ни за что бы не согласилась, чтобы все это произошло без меня. А ты? Но есть одна вещь… Г. М. назвал бы это чудовищной подлостью судьбы. Я имею в виду, что мы должны быть очень-очень осторожны, когда говорим.

– Говорим?

Она огляделась.

– Разве ты не понял, как все это работает? Стоит нам только объявить что-то нелепицей, посмеяться над чем-то и заявить, будто ничего такого просто не может случиться, – и нá тебе! Прежде чем опрометчивое слово слетает с твоих уст, невозможное каким-то чудом случается. Мы наблюдали такое и в Париже, и в дороге, и здесь. Помнишь, о чем мы говорили в твоей комнате незадолго до убийства Гаске? Ты еще припоминал старинные поверья о единорогах. Сказал, что, по преданию, единорог способен становиться невидимкой. И как раз тогда…