Убийства единорога полностью

– Ты будешь охранять их, – объявил он, – или я надаю тебе оплеух. Понял? Если боишься, встань за дверью. Вот ключ. Запри ее снаружи. Я никогда еще не нарушал приказа, но сейчас я это сделаю.

В следующее мгновение он вытащил Жозефа из комнаты, дверь за ними закрылась, и щелкнул ключ. Я почувствовал, как колотится мое сердце, и с запозданием сообразил, что Жозефу следовало сначала принести виски.

– Ты думаешь, есть шанс? – спросила Эвелин.

– Шанс есть всегда. Вопрос в том, не воспользуется ли им Фламан раньше нас.

– Кен?

– Да?

– Я и не знала, что ты можешь быть таким красноречивым.

– Если в этом портфеле, – произнес я, уставившись на дверь, – содержится то, что нам нужно, – хоть я даже представить себе не могу, что там может быть, – считай, ты выкрутилась, старушка. Они не посмеют сказать тебе ни слова. Они…

Я умолк, услышав странный, почти пугающий звук, раздавшийся в тишине комнаты. Эвелин заплакала. Она сидела, откинувшись на спинку стула. Упавшая сигарета дымилась, прожигая дыру в ковре. И в этот момент меня накрыла волна жара, я почувствовал к этой девушке такую нежность, какой раньше никогда не испытывал. Это чувство причиняло почти физическую боль, разрушавшую, казалось, весь окружающий мир. И тем не менее, негодуя на собственную глупость, из-за которой Эвелин попала в эту катавасию, я только и мог, что разозлиться и буркнуть: «Успокойся» – или что-то в этом же роде, а может быть, я стиснул ее в яростных объятиях и вглядывался в тени в углах комнаты, отыскивая врага, достаточно осязаемого, чтобы сразиться с ним.

– Н-наступи на сигарету, ладно? – прошептала она, не отнимая от лица ладоней. – Я… я буду в порядке через секунду. Это не… не то, что ты думаешь. Все дело в ужасной нелепости происходящего, понимаешь? Думаю, меня бы это не волновало так сильно, если бы я действительно совершила убийство. Но они выставили нас всех такими дураками. Да, даже Г. М.! Они заставят нас… О, я знаю, они не смогут доказать… я не думаю, что смогут… но то, что мы выглядим жалкими тупицами… Если бы мы только могли как-нибудь выбраться отсюда и показать им…

Я обнял ее крепче. Она тихонько дрожала. И эта дрожь, почти трепет, казалась невообразимо ужасной.

– Не волнуйся, старушка, – шепнул я. – Если ты действительно хочешь выбраться отсюда, мы это сделаем.

– Говорю тебе, через секунду со мной все будет в порядке! Я чувствую себя немного странно, вот и все. Ты наступил на сигарету? Я просто…

– Здесь жарко, как в печке. Тебе нужно подышать свежим воздухом. Погоди, сейчас мы откроем окно.

Только когда утренний ветерок подул мне в лицо, я почувствовал усталость. Небо по-прежнему было черным, необъятным и безмолвным, но в него прокралась серость, а теплый ветерок освежал. Дождь прекратился, природа ждала летнего рассвета. Черная река уже больше не шумела, а лишь негромко журчала, словно напевая какую-то грустную песенку и пытаясь увлечь за собой серые плети ветвей плакучей ивы на другом берегу. Я прислушался, не проснулись ли птицы. Над рекой стелился туман.

Мы встали на коленях на низкий подоконник, пошире распахнули створки окна и глубоко вдохнули. Мы не разговаривали, в этом не было необходимости. Туман окутывал плоскую равнину, представлявшую в моем воображении всю Францию. Почему, когда вы пытаетесь думать о стране, в мозгу у вас обязательно возникает лишь круговерть обрывочных впечатлений? Можно ли создать единую картину из ритмов томительного танго и представлений уличных кукольников на Елисейских Полях, огней-светлячков, тлеющих на фоне красного заката, из стука копыт на улице по утрам и хриплых выкриков «Haricot verts»[48], когда вы пытаетесь заснуть, из свежего женского личика, мелькнувшего в окне, и цветущих яблонь в Аньере?[49]

И все же… Эвелин была права. Если мы каким-то образом сможем взять верх (бог знает над кем – может, над насмешницей-судьбой), если мы сумеем прижать к ногтю этого скользкого насмешника Фламана… Но Фламан оказался не по зубам даже Г. М., что уж говорить про меня? Этот фигляр справился бы с целой дюжиной таких, как я. Мое отношение к человеку, который наставил на меня пистолет там, на дороге, и завлек всех в свою ловушку, давно выходило за рамки личной неприязни.

Эвелин, прижавшаяся щекой к моему плечу, пошевелилась, подняла голову. Она пыталась скрыть слезы и улыбнуться.

– Должно быть, я несла ужасную чушь, – произнесла она, все еще дрожа. – Если бы ты только мог понять, что я имею в виду…

Эти слова причинили мне боль.

– О, я понимаю. Никогда еще никому не удавалось заварить такую кашу, как мне. Если…

– Ты же не ждешь, что я в это поверю, не так ли? Тсс! Не говори ничего! Послушай, Кен, что нам теперь делать?

– Полагаю, ждать. Посмотрим, что найдет Огюст. Надо набраться терпения.

– Как думаешь, он вернется, чтобы все нам рассказать?

– Должен, если новости окажутся хорошими.