– Не вопрос. Завтра и проведём, – ответил полковник и отпустил оперативников.
– Николай Егорович! Вроде бы один из её поклонников уверял, что может узнать Арефьеву по голосу. Вы не давали ему послушать запись её голоса?
– Давали, – отмахнулся Кочубеев, – толку никакого! Твердит, что голос похож, но со стопроцентной уверенностью он утверждать этого не может.
Когда на следующий день полиция пришла с обыском к Лилии Вадимовне Арефьевой, пенсионерка явно растерялась. Было видно, что ей даже в голову не приходило, что её могут всерьёз заподозрить в убийстве, совершённом кем-то на съёмной квартире, и тем более нагрянуть к ней с обыском.
– В чём дело? – испуганно бормотала она. – Вы не имеете права входить в мою квартиру против моей воли.
– Лилия Вадимовна, вам предъявлен ордер! – втолковывали ей.
– Но всё равно я против! – настаивала женщина.
– Баба-яга всегда против, – пошутил кто-то.
– Вы не имеете права, – заплакала женщина, – я буду жаловаться!
– Это ваше право, – ответил капитан Турусов и пригласил: – Понятые, пройдите сюда.
Арефьева бессильно опустилась на диван и, судорожно сжав руки, безмолвно следила за хозяйничающими в её квартире полицейскими.
Квартира у Лилии Вадимовны была большой по площади, кроме того, во всех трёх комнатах и в коридоре имелись антресоли, кладовые, всевозможные закрытые шкафчики и полки.
Неохотно, но пенсионерка выдала оперативникам ключи. Связка оказалась внушительной, один из оперативников присвистнул: «Ванька-ключник, злой разлучник…»
– Типун тебе на язык, – сказал капитан.
– Почему сразу типун, – обиделся оперативник.
– Потому что, если помнишь всю песню, участь Ваньки была незавидной.
– На что вы намекаете, товарищ капитан? На то, что Морозов стянул или попытался стянуть у неё ключи, – он кивнул в сторону Арефьевой, – а она его того? – Он чиркнул себе по горлу.
Турусов закатил глаза:
– Ни на что я не намекаю! Работайте!
Во время обыска у пенсионерки на антресолях был найден парик платинового цвета. Добротный парик из натуральных волос. «Такой не отличишь от собственных волос», – отметил про себя капитан. На туалетном столике в спальне стояли контейнеры с несколькими парами разноцветных линз. В ящике на кухне нашли старый телефон, капитан не сомневался, что он зарегистрирован на имя Марии Ивановны Переверзьевой.
– Что же вы от телефона не избавились? – спросил Турусов.
– Я не совершила ничего противозаконного, – ответила Арефьева.
– Как сказать…
На самом дне платяного шкафа были найдены изящные замшевые лодочки на небольшом каблуке. При ближайшем рассмотрении на одной из туфель было замечено крохотное пятнышко. Но утверждать что-либо без проведения экспертизы не представлялось возможным.
Допрашивал Арефьеву сам Кочубеев после того, как эксперты подтвердили наличие на замшевой туфельке капли крови, но принадлежала она, к большому сожалению полковника, не Морозову Евгению Юрьевичу, а неизвестной курице. Как она попала на туфли Арефьевой, непонятно. Зато было точно установлено, что сотовый телефон на самом деле оформлен на давно скончавшуюся Переверзьеву, чего, впрочем, сама Арефьева не отрицала с самого начала…
– Итак, – начал Кочубеев, – у вас обнаружен парик и линзы.
– Это не запрещено законом!
– Совершенно верно, – согласился полковник, – но у вас также обнаружен телефон умершей женщины.
– И что? Она подарила мне его, когда ещё была жива.
– Возможно. Но вы его использовали для своих амурных авантюр.
– И что? Вам завидно стало? – вырвалось у Арефьевой.
– Постыдились бы, – вздохнул полковник.
Арефьева фыркнула.
– Это всё бы ничего, – продолжил Кочубеев, – но на ваших замшевых туфлях, – без зазрения совести соврал полковник, – обнаружена кровь убитого Евгения Юрьевича Морозова. Вы убили его в снимаемой вами квартире.
– Неправда!
– Ваш любовник вас не опасался и спокойно спал в одной постели с вами. Вы воспользовались этим и перерезали ему горло.
– Это ложь!
– В первую очередь вы избавились от окровавленного ножа. Куда вы его выбросили?
– Не знаю!
– То есть?
– Я не видела никакого окровавленного ножа! И никуда его не выбрасывала!
– Не хотите говорить?
– Потому что мне нечего говорить!
– Что ж, продолжим. Вы уничтожили одежду, забрызганную кровью, но красивые дорогие туфли у вас рука не поднялась выбросить, – продолжал лгать Кочубеев, надеясь, что нервы женщины не выдержат и она во всём признается.
– Неправда!
– Что неправда?
– Я не выбрасывала одежду!
– Нет? – озадаченно спросил полковник. – Где же она в таком случае?
– В том самом шкафу, где были и туфли!
– Вы хотите сказать, что оперативники не заметили платья, или что там на вас было, испачканного кровью?
– Не заметили! Потому что и замечать было нечего! Я в тот вечер сначала была в вишнёвом платье с серебряными нитями.
– Сначала? – переспросил полковник.
Арефьева кивнула.
– А потом?
– Потом мы занялись сексом!
– То есть вы разделись?
– Не совсем. Я была в одной полупрозрачной сорочке!
– Вы хотите сказать, что убили его после секса и запачкали только сорочку?
– Ничего я не запачкала! Сорочка лежит в том же шкафу! Только в ящике.
– Говорите толком.
