— Он прожил прекрасную жизнь, — сказал Кеннеди. Позднее, вспоминая этот день, его жена выделила как самое яркое впечатление этот ответ Роберта Кеннеди, его способность в момент беспросветного мрака не позабыть о ярких солнечных днях. Маккоун был поражен тем, как он мог, не дрогнув, выдержать эту пытку, это самое суровое испытание из тех, каким только может быть подвергнут человек. Он как бы окаменел. Конечно, известив о смерти брата на него сильно подействовало, но ни на момент он не потерял самообладания.
Втроем они спустились с лестницы и направились к подъезду в тыльной части дома. Проходя мимо окон гостиной, Кеннеди заглянул туда и, обращаясь к сидевшим там нью-йоркскому прокурору Моргентау и другим, неотрывно следившим за выступлениями телевизионных комментаторов, тихо сказал:
— Он умер, — и пошел в сторону бассейна. У бассейна зазвонил телефон На проводе снова был Эдгар Гувер, директор ФБР. С 13.48 он поддерживал телефонную связь с агентом Гордоном Шанклином, начальником отделения ФБР в Далласе. Еще минуту назад он не был в курсе событий, но вот только что ему стало известно то важнейшее, что, как он обещал, он старался выяснить.
— Президент умер, — отрывисто сказал он и повесил трубку.
Гувер но выражал сочувствия, он не казался расстроенным. Голос его, как потом вспоминал министр юстиции, был менее взволнованным, чем если бы он докладывал о том, что обнаружил коммуниста среди преподавателей Говардокого университета. Обычно словоохотливый, он внезапно заговорил со своим начальником сдержанно и сухо. Вероятно, по соображениям гуманности следовало бы отнести такую резкую перемену за счет волнений этого дня.
Однако, несмотря на то, что Роберт Кеннеди продолжал оставаться членом правительства еще более девяти месяцев, Гувер, кабинет которого находился на одном этаже с Кеннеди, так и не зашел к нему выразить свое соболезнование. Один из помощников Гувера написал Кеннеди взволнованное письмо, сотрудники уголовного розыска ФБР направили ему послание с выраженном сочувствия, однако их директор, подобно сфинксу, хранил молчание. Однажды, когда они случайно встретились при входе в здание министерства юстиции, он заговорил с Бобом. Позднее он принял от Боба в качестве рождественского подарка запонки с изображением печати министерства, но этим и ограничивались все их контакты.
Этель Кеннеди чувствовала себя сначала совершенно подавленной этим несчастьем и пришла в себя лишь после похорон. Однако гнетущая агония, омрачившая с наступлением весны жизнь ее супруга, еще не овладела им в ту пятницу. Он с головой окунулся в гущу дел. Пытался дозвониться Кену О’Доннелу, что пока не удалось, разыскал пятерых членов своей семьи, дозвонился мужу своей сестры Стиву Смиту в Нью-Йорк и сестре Жаклин Кеннеди — Ли Радзивилл в Лондон. Он занимался одновременно несколькими проблемами, в частности взвешивал возможность полета в Даллас для того, чтобы присоединиться к Джекки и вместе с нею сопровождать тело брата. Он даже успел обсудить со специальным помощником брата Макджорджем Банди вопрос о личных бумагах покойного президента. Банди в свою очередь проконсультировался с государственным департаментом и установил, что, если президент умирает, находясь на этом посту, его личные бумаги становятся собственностью его семьи. Банди тут же распорядился изменить шифр президентского сейфа.
Роберт стал как бы управляющим личными делами членов семьи Кеннеди, распределяя между ними задачи, связанные с переживаемым моментом, в соответствии с их способностями. Между тем телефоны непрестанно звонили. Число посетителей на вилле Хиккори Хилл все время увеличивалось, пока не собралась целая толпа. Внешне Роберт Кеннеди казался более спокойным, чем его посетители. Большинство их поспешили к нему, повинуясь безотчетному импульсу, и по приезде обнаружили, что не знают, что сказать. Коснувшись плеча Боба, Байрон Уайт из Верховного суда США в замешательстве сказал:
— Трудно понять, как это могло случиться, — и незаметно удалился.
— Нет слов, — сказала, всплеснув руками, Николь Альфан. Но затем, будучи одной из наиболее гостеприимных и любезных хозяек Вашингтона, она все же нашла кое-что добавить: — Мужайтесь, теперь вы руководитель рода. Вся надежда на вас.
Боб в ответ кивнул головой. В душе он недоумевал, зачем приехала к нему супруга французского посла, но вежливости ради сделал вид, что относится к ней с пониманием. Ему нужно было быть дипломатом в этой ситуации, и он был им. В отношении некоторых своих друзей он вел себя так, будто более озабочен их утратой, чем своей.
Так же, впрочем, вела себя и Жаклин Кеннеди, и это производило ошеломляющее впечатление на многих.
— Мы не хотим, видеть вокруг мрачные лица, — спокойно сказал Роберт Кеннеди Хэккету, руководителю одной из президентских комиссий. Через десять минут после телефонных звонков Шепарда и Гувера Роберт, как бы между прочим, приветствовал своего помощника Эдвина Гутмана словами:
— Как поживаешь?
— Неважно, — ответил Гутман сдержанно, ему в тон.
— Не печалься.
— Трудно.
