– Иными словами, дело было так! Ты не назвал ни одной фамилии. Поэтому всем участникам я дам свои, условные фамилии. Итак, Петров решил продать часть участка. Он горожанин и не имеет тяги к земле. Огурчики-помидорчики с собственной грядки его не прельщают. Он знает, что помидоры созреют только в конце лета, а в июне-июле помидорчики надо с собой из города везти, если хочешь салат поесть. Петров решил избавиться от ненужной земли. Его соседи загорелись идеей приобрести садовый участок. Иванову этот участок не положен и в принципе не нужен, но в нем живет кулацкая натура, и ему надо земли все больше и больше. У Сидорова садовый участок маленький, и соседская земля должна принадлежать ему. Он так считает, он в этом твердо уверен. Он уже мысленно распланировал, где и что посадит и наметил место, где поставит парник. Он считает, что сосед ставит ему палки в колеса, собираясь купить землю, насмехается и издевается над ним. Он, Сидоров, бьется за землю, но все тщетно. Иванов богаче, и перспектив стать хозяином спорной земли у него больше. Уязвленный Сидоров идет, чтобы поговорить с Ивановым, находит того в стельку пьяным и принимает спонтанное решение покончить с конкурентом одним махом. Точнее, одним ударом обухом топора по голове. Вспомни, что я говорил тебе о казаках. Сидоров считает землю своей и идет на крайности, чтобы ее отстоять. Вот и весь сказ! Не надо мудрить и искать скрытый мотив. Он на поверхности. Земледельцы со времен первобытно-общинного строя брались за оружие, чтобы отстоять плодородную почву и не дать своей крови угаснуть.
– Но ведь земля не его! – воскликнул Агафонов. – Она принадлежит государству, а садоводы только арендуют участки.
Тесть усмехнулся:
– Ты видел там табличку: «Эта земля принадлежит государству»? Если таблички нет, то это твоя земля, и ты можешь отгородить ее высоким забором, чтобы всякие проходимцы не пытались у тебя с кустов малины ягодку сорвать.
Жена Агафонова позвала мужчин к столу, не дав диспуту перейти в новую фазу. Больше они к обсуждаемому вопросу не возвращались.
Пока Агафонов выслушивал пространные лекции бывшего преподавателя философии, Кейль обрабатывал Абрамова.
– Спору нет, убийство Фурмана раскрыл ты! – сказал он. – Но что толку с того, что мы знаем имя убийцы? Суд не примет наши доказательства, прокурор не подпишет обвинительное заключение. Что мы имеем на данный момент? Ничего существенного, только косвенные доказательства его причастности к убийству.
Кейль действовал по давно отработанной методике: «Тезис-антитезис-синтез». Вначале уместная лесть, повышающая самооценку сотрудника, потом описание преград, перечеркивающих его заслуги (и Кейль, и Агафонов еще до выступления Абрамова на оперативном совещании догадались, кто совершил убийство, но решили отдать пальму первенства Абрамову). Синтезом рассуждений Кейля должно было стать стремление Абрамова вернуть статус-кво.
– Давай разберем наши доказательства и посмотрим, что получится, – продолжил Кейль. – У нас есть окурок, который мог бросить в огороде Пономарев. Почему «мог», а «не бросил»? Да потому, что не он один курит папиросы прокопьевской табачной фабрики. На гильзе папиросы один залом? Ну и что с того? Почти все курильщики один раз защепляют гильзу. Это Палицын эстетствует, делает два залома, а девяносто процентов любителей папирос – только один. Окурок в комплексе с другими доказательствами – ценнейшая улика. Сам по себе он говорит только о том, что некто бросил его с крыльца домику Фурманов в огород. Все, больше он ни о чем не говорит. Этим некто мог быть кто угодно: ты, я, Симонов или еще сто тысяч мужиков из нашего города. Ты хочешь возразить? Ах да, ты же не куришь! Но кто бы мог помешать тебе подобрать окурок на улице и бросить его в огород, чтобы сбить нас со следа? Никто. С окурком все понятно? Теперь поговорим об одежде и обуви, которые Пономарев сжег в бане. Сжег, и что с того? Он же не чужие вещи в топку запихал, а свои. Посмотрел на ботинки, счел, что они порвались, и сжег их. Могло так быть? Могло. Еще что? У него в субботу не было грязной одежды? А почему она должна была быть? Может быть, он привык копаться в земле, одетый как франт. Что остается? Мотив преступления и Абызова, которая видела человека с фонариком. Кого она видела? Неизвестно. Некто шел из лога вверх, ну и что с того? Юриспруденция не терпит предположений. Или ты доказал вину человека, или оставь свои обвинения при себе.
– Только у него был мотив… – начал Абрамов.
Но Кейль тут же перебил его:
– Ты, Ваня, возьми на досуге в ведомственной библиотеке учебник криминалистики и почитай раздел, посвященный раскрытию и расследованию преступлений. Мотив – это обоснование преступного деяния установленного лица, а у нас его нет.
– Как нет! – не мог согласиться с такой постановкой вопроса Абрамов. – Понятно же, что, кроме Пономарева, никто не мог размозжить голову Фурману. Не Маслова же топором в домике махала!
