– Какая разница! – воскликнул тесть. – Как ты не можешь понять, что взаимосвязь между почвой и кровью не исчезает с развитием научно-технического прогресса! Здесь дело в другом. Отношение к земле меняется в зависимости от удаленности человека от непосредственных работ на почве. Крестьянин за свой клочок земли, не задумываясь, пойдет на смертоубийство, горожанин – нет. У него связь с почвой ослабла, но не исчезла до конца. Теперь давай решим, кто среди нас крестьяне, а кто нет. Наш областной центр до 1927 года был провинциальным захолустьем. С началом индустриализации у нас стали возводить промышленные предприятия. Кто их строил? Процентов пять среди строителей составляли специалисты, приехавшие в Сибирь из городов, остальные были крестьянами, решившими начать новую жизнь. Лопатами на рытье котлованов махали бывшие хлеборобы, а не сталевары или механики. Крестьяне осели в городе. Их дети формально стали горожанами, но у них осталась кровная связь с землей. Моя жена как раз из таких горожан. Ее родители приехали на стройку из деревни. У жены осталась незримая связь с почвой. Когда я издал в прошлом году монографию и получил неплохой гонорар, предложил ей не высаживать картошку в поле, а купить ее на рынке. Что тут началось! «Как же мы без своей картошки жить будем! Что на работе скажут! Всю жизнь сажали картошку, а в этом году нет? Представь, какими глазами они на меня посмотрят». Скажи, на кой черт сажать картошку самому, если ее можно купить?
– Своя картошка будет дешевле.
– Не все упирается в деньги! Я физически не могу закинуть мешок картошки в кузов трактора. Мне надо просить помощи у незнакомых людей, что лично для меня унизительно. Зимой, вместо того чтобы заниматься делом, я вынужден идти за картошкой в погреб, раскидывать снег, тащить через весь район санки с туго набитым мешком. У меня уже здоровье не то, чтобы мешок картошки из погреба одному вытаскивать, но мне некуда деться! Кровь и почва в лице моей любимой супруги заставляют меня высаживать в поле наш второй сибирский хлеб!
– С картошкой как-то неубедительно, – осторожно возразил Агафонов.
– Пошли!
Хозяин привел гостя в спальню, отодвинул занавеску, указал на цветы на подоконнике.
– Что это? – спросил он.
– Это цветок, названия не помню. Это – алоэ, а это – кактус. Обычный кактус с иголками. Говорят, что он раз в сто лет цветет, но я в этом сомневаюсь.
– Вопрос второй: зачем этот цветник на подоконнике? Для красоты? Так его из комнаты не видно. Он за занавесками стоит. С улицы его тоже не видно. Пятый этаж! Не всякий голову задерет, не всякий рассмотрит. Так скажи мне, зачем нужны эти цветочки? Какой с них толк, в чем их практическая польза? Кислород вырабатывают?
– Алоэ к ранам прикладывают, – неуверенно сказал Агафонов.
– Ха! К ранам! – воскликнул философ. – Ты – человек опасной профессии. Подскажи, когда у тебя в последний раз были раны, к которым надо алоэ прикладывать?
– Не помню, – признался Агафонов. – Алоэ еще к чирьям прикладывают. Оно гной вытягивает.
– Какой гной? У тебя что, чирьи каждый день выскакивают? Хорошо. Оставим алоэ в покое. Забудем про цветок. От кактуса какая польза? Никакой. Зачем же он стоит в моей городской квартире и занимает место? А затем, что он – символ связи моей супруги с почвой. Эти цветочки – ее личный огород. Когда она поливает герань, то возвращается к своим крестьянским корням и получает духовную подпитку от земли. Супруга не раз намекала, что нам было бы неплохо купить мичуринский участок и выращивать на нем огурчики-помидорчики. Я на эту авантюру никогда не соглашусь. Почему? Да потому, что мои родители и деды обосновались в городах еще во времена Александра II, а родители жены родились в деревне. Поинтересуйся, давно ли родители подозреваемого в убийстве приехали в город, и ты узнаешь, что они покинули деревню во времена индустриализации или даже позже.
– Иными словами…
